Показать содержимое по тегу: хакасско минусинская котловина

Среда, 20 декабря 2017 22:50

«Кыргызское великодержавие»

В 840 г. енисейские кыргызы, победив уйгуров, перевалили через Саяны и вышли на просторы Центральной Азии. Впервые народ северного происхождения, создавший высокую культуру в бассейне Среднего Енисея, стал играть решающую роль в делах своих южных соседей. Вслед за отступающими уйгурами кыргызы занимают ряд районов Центральной Азии — Монголию, Джунгарию, Восточный Туркестан. Ставка кыргызского Ажо была перенесена в Северо-Западную Монголию, южнее гор Думань (Танну-Ола), «в 15 днях конной езды от прежнего хойхуского (уйгурского. — Д.С.) стойбища» (Бичурин, 1950, с. 356). В 841-842 гг. ими были захвачены крупные города Восточного Туркестана — Бешбалык и Куча, в 843 г. — Аньси и Бэйтин (Кызласов, 1969, с. 94-95). Ярким подтверждением вторжения кыргызов в оазисы Восточного Туркестана является «легендарная сцена» из Кум-Тура с изображением нападения кыргызских воинов в пластинчатых панцирях на «горожанина в его собственном доме», скорее всего уйгура (Худяков, 1979а). В 847-848 гг. экспансия енисейских кыргызов была направлена в сторону Забайкалья, на восток, против племён шивэй, у которых укрылись остатки разгромленных уйгуров. 

В результате завоеваний кыргызов во второй половине IX в. границы их расселения охватили территорию от верховьев Амура на востоке до восточных склонов Тянь-Шаня на западе. Родина енисейских кыргызов — Минусинская котловина постепенно становится самой северной окраиной обширного государства. Это соответствует указанию Таншу о том, что «Хягас было сильное государство; по пространству равнялось тукюеским владениям (очевидно, имеются в виду границы Второго тюркского каганата. — Д.С.). На восток простиралось до Гулигани (страна курыкан в Прибайкалье. — Д.С.), на юг — до Тибета (в данном случае Восточный Туркестан. — Д.С.), на юго-запад — до Гэлолу (страна карлуков, в VIII в. переселившихся в Семиречье. — Д.С.)» (Бичурин, 1950, с. 354). По сведениям анонимного автора «Худуд-ал-Алам», в начале X в. столица государства енисейских кыргызов была перенесена в г. Кемиджкет в Центральной Туве («Материалы по истории киргизов и Киргизии», 1973, с. 41; Кызласов, 1969, с. 96). 

По всей обширной территории расселения енисейских кыргызов их археологические памятники представлены неравномерно. Материалы, полученные в результате многолетних исследований, позволяют выделить во второй половине IX-X вв. по крайней мере пять локальных вариантов культуры енисейских кыргызов — тувинский, алтайский, восточноказахстанский, минусинский и красноярско-канский. Все погребения енисейских кыргызов IX-X вв. совершены по обряду трупосожжения, что на данном этапе изучения можно рассматривать как этнический признак данной культуры по всей территории её распространения. 

Тувинский вариант. Наибольшее количество кыргызских погребений по обряду трупосожжения исследовано в Туве. По данным Г. В. Длужневской, здесь «насчитывается около 290 погребальных и поминальных сооружений, ритуальных выкладок и «меморативных» курганов, относящихся к этому (IX-X вв.— Д. С) времени» (Длужневская, 1982а, с. 126), что значительно превышает их количество как в метрополии енисейских кыргызов — Минусинской котловине, так и во всех остальных районах расселения в период «кыргызского великодержавия». Очевидно, основная масса кыргызского населения, во всяком случае начиная с X в., была сосредоточена на территории Тувы, где находилась столица кыргызского государства. 

По своим конструктивным особенностям кыргызские погребения в Туве могут быть разделены на несколько типологических вариантов: 1) подкурганные захоронения в неглубоких могильных ямах или на горизонте с «тайниками», 2) юртообразные сооружения из горизонтально положенных плиток с остатками захоронений в неглубоких ямках; 3) «пустые» курганы, возможно, кенотафы, не содержащие остатков захоронений (Кызласов, 1969, с. 97-98; 1981, с. 55; Нечаева, 1966, с. 137-142; Длужневская, Овчинникова, 1980, с. 88-89). Иногда встречаются коллективные (до 3 человек) трупосожжения кыргызских воинов с соответствующим комплектом предметов сопроводительного инвентаря (Нечаева, 1966, с. 108-120; Маннай-Оол, 1968, с. 324-328). В некоторых случаях погребения обставлены вертикально вкопанными плитками, а сами курганы — обломками горных пород, что можно рассматривать как сохранение конструктивных особенностей минусинских чаа-тасов. С той же традицией связаны обычай сооружения стенок из горизонтально положенных плиток и устройство «тайников» с наиболее ценными вещами. Однако точных повторений минусинских чаа-тасов нигде, в том числе в Туве, неизвестно. Объясняться это может по-разному: нарушением этнической традиции в связи со сменой политической ситуации в Центральной Азии; специфическим характером тувинских погребений, представляющих главным образом захоронения воинов; отсутствием подходящего строительного материала; этнокультурными процессами, происходившими в условиях иноэтнического окружения в среде самих енисейских кыргызов на местах их нового расселения. 

Из всего многообразия памятников енисейских кыргызов в Туве опубликованы материалы лишь нескольких могильников, из которых наиболее интересны Шанчиг (Кызласов, 1969, рис. 28-40; 1978), Тора-Тал-Арты (Нечаева, 1966), Хемчик-Бом II (Длужневская, Овчинникова, 1980, с. 88-91), Каа-Хем (Маннай-оол, 1968, с. 324-328), Саглы-Бажи I и Кюзленги II (Грач, 1980) и некоторые другие. Многочисленные находки из погребений этих могильников позволяют достаточно полно представить себе облик материальной культуры кыргызов на территории Тувы. Наряду с вещами общераспространённых форм (детали поясных наборов, пряжки с язычком на вертлюге, панцирные пластины, топоры-тёсла, двукольчатые удила, эсовидные псалии, трёхпёрые и плоские ромбические наконечники стрел) в них представлены предметы, характеризующие культуру собственно енисейских кыргызов IX-X вв.: стремена с петельчатой приплюснутой дужкой и прорезной подножкой, витые удила с «8»-образным окончанием звеньев с кольцами, расположенными в различных плоскостях, трёхпёрые наконечники стрел с пирамидально оформленной верхней частью и серповидными прорезями в лопастях, эсовидные псалии с зооморфными окончаниями в виде головок горных баранов или козлов, различных типов бронебойные наконечники стрел, круглые распределители ремней, гладкие лировидные подвески с сердцевидной прорезью, поясные и сбруйные наборы со сложной системой орнаментации (растительный, «цветочный», «пламевидный» орнаменты и др.). Подобный комплекс вещей, который может быть назван кыргызским (табл. VI, 2, 4, 5, 9, 10-12, 16, 17, 23), наряду с обрядом трупосожжения является опорным при определении памятников енисейских кыргызов и в других районах их расселения в IX-X вв. 

В настоящее время до полной публикации материала и его специального исследования трудно отделить в Туве памятники второй половины IX в. — периода наибольшей экспансии енисейских кыргызов от памятников X в. — периода постепенного сокращения их государственных границ. Думается, что наряду с типологическим анализом погребального обряда и предметов сопроводительного инвентаря также должно быть учтено и географическое положение памятника в зависимости от того или иного периода кыргызской экспансии. Возможно, более ранними в ряду тувинских захоронений по обряду трупосожжения являются погребения с «юртообразными» надмогильными сооружениями из горизонтально положенных плиток, типологически стоящие ближе к минусинским чаа-тасам. В одном из них (могильник Хемчик-Бом II в Саянском каньоне Енисея) были найдены ажурные бляхи-оправы с фигурками стоящих друг против друга петушков (табл. VI, 2), композиционно повторяющие изображения фениксов на копёнском блюде (Длужневская, Овчинникова, 1980, рис. 2). Возможно, к концу IX в. относятся своеобразные по составу предметов сопроводительного инвентаря погребения с трупосожжениями на могильнике Саглы-Бажи I и Кюзленги II (Южная Тува). По мнению А.Д. Грача, они «отражают одну из максимальных фаз экспансии кыргызов за Саяны... Эти памятники были сооружены уже тогда, когда кыргызы полностью сломили сопротивление уйгуров, завладели территориями Тувы и Монголии и стали на некоторое время хозяевами Центральной Азии» (Грач, 1980, с. 118). В одном из них (Саглы-Бажи I, кург. 16) были найдены фрагменты бересты с тибетскими надписями охранительного характера — ещё одно свидетельство существования этнокультурных связей между енисейскими кыргызами и Тибетом (Грач, 1980, с. 119-121). Более поздними (X в.) являются подкурганные погребения типа Тора-Тал-Арты и Каа-Хем, в которых найдены остатки трупосожжений нескольких человек, точно так же как в наиболее крупном могильнике XI в. Эйлиг-Хем III в Центральной Туве. Из этих погребений происходят стремена с пластинчатой дужкой и прорезной подножкой, псалии с раскованными и декоративно оформленными концами, детали поясных наборов и пряжки, покрытые золотым или серебряным листком, наиболее характерные для начала II тыс. н.э. 

Пребывание кыргызов на территории Тувы помимо погребений по обряду трупосожжения отмечено также эпиграфическими находками (рунические надписи на скалах и стелах), тамгами, оросительными системами, около которых раскопаны курганы енисейских кыргызов (Длужневская, 1982а, с. 124-126). 

Алтайский вариант. На Горном Алтае памятников енисейских кыргызов известно значительно меньше. Среди них необходимо отметить два кургана с обрядом трупосожжения и характерным для IX-X вв. набором предметов сопроводительного инвентаря (палаши, удила с «8»-образными кольцами и эсовидными псалиями с «сапожком», наконечники стрел и др.) в Яконуре (Грязнов, 1940, с. 18). В одном из них (кург. 1, мог. Е-Ф) находились остатки сожжений нескольких человек, как например в Тора-Тал-Арты, кург. 4; в другом (кург. 4) найден начельник на слегка изогнутой орнаментированной пластине, возможно, несколько более поздний, чем из кургана 12 могильника Шанчиг (Кызласов, 1978, рис. 6). 

Ещё одно погребение с трупосожжением было раскопано нами в 1972 г. на могильнике Узунтал VIII в Сайлюгемской степи (Савинов, 1980). Под округлым каменным курганом из мелкоколотых плит здесь были найдены остатки трупосожжения (уголь, пепел, кальцинированные кости) и среди них два стремени с приплюснутой петельчатой дужкой, однокольчатые удила с продолговатыми внешними петлями, железные кольца, круглая пряжка с подвижным язычком, нож, проколка и набор бронзовых украшений, состоящий из витой проволочной гривны с головками драконов на концах, пирамидки из двух конусов, украшенных зернью и инкрустированных голубым камнем (лазурит?), сильно метаморфизированным после пребывания в огне погребального костра. Подобного рода украшение — пирамидка — было найдено А.В. Адриановым в чаа-тасе на оз. Кызыл-Куль в Минусинской котловине (Евтюхова, 1948, рис. 17). Особый интерес представляет бронзовая проволочная гривна с изображением голов драконов. Литые головки драконов выполнены рельефно — с круглым глазом, прижатыми ушами, разинутой пастью, с широко разведенными губами, между которыми зажато кольцо (солнце?). Более всего эта геральдическая композиция напоминает изображение свисающих головок драконов на известной ажурной седельной бляхе (табл. V, 2) из кург. 6 Копёнского чаа-таса (Евтюхова, Киселев, 1940, рис. 36). Время сооружения узунтальского погребения по относительно поздней форме удил с продолговатыми внешними петлями может быть определено X в. 

Все погребения енисейских кыргызов на Горном Алтае — подкурганные, без каких-либо конструктивных элементов, напоминающих сооружения типа чаа-тас. В отличие от Тувы они не образуют культурной целостности, что, вероятно, объясняется немногочисленностью находившегося здесь кыргызского населения, вступившего в близкие контакты с алтае-телескими тюрками. Это подтверждается руническими надписями из Мендур-Соккона, в одной из которых сказано: «Он тюрк...», а в другой: — «Мой старший брат... герой и знаменитый киргиз» (Баскаков, 1966, с. 80-81). Как далеко на север Горного Алтая проникли енисейские кыргызы — сказать трудно. Очень интересные материалы из старых раскопок К. Ледебура на р. Чарыше (Уманский, 1964, табл. XII) ближе к сросткинской культуре, чем к культуре енисейских кыргызов. 

На Западном Алтае погребения с трупосожжениями открыты па могильнике Карболиха VIII. По мнению авторов раскопок, «тут был похоронен древнехакасский (кыргызский. — Д.С.) воин, попавший сюда в период экспансии енисейских кыргызов в IX-X вв. Пришлые кыргызы-завоеватели, очевидно, вскоре стали смешиваться с местными кимаками» (Медникова, Могильников, Суразаков, 1976, с. 262). 

Восточноказахстанский вариант. Очень близкие кыргызским как по обряду погребения (подкурганные трупосожжения на уровне древней поверхности), так и по предметам сопроводительного инвентаря (стремена с прорезной подножкой, палаш, лировидные подвески с сердцевидной прорезью, детали поясных наборов, наконечники стрел, тройники, витые «8»-образные удила и т. д.) захоронения открыты в Восточном Казахстане в составе Зевакинского могильника на Иртыше (Арсланова, 1972). По всем признакам, отмечает Ф.X. Арсланова, «рассмотренные курганы наиболее близки к погребениям в Туве, относящимся к древним хакасам (кыргызам. — Д.С.). Такая близость свидетельствует, по-видимому, о культурном и этническом взаимовлиянии племён, оставивших памятники в Туве и Верхнем Прииртышье» (Арсланова, 1972, с. 75). Хотелось бы вместе с тем отметить, что зевакинские погребения отличаются и некоторым своеобразием: в них найдены кости лошадей, скорее всего относящиеся к сопроводительным конским захоронениям; керамика, отличная от кыргызской; кроме того, своеобразный характер носит орнаментация поясных наборов (широко используется мотив «жемчужин» — он ближе известному в предшествующее время в Средней Азии, а не в Южной Сибири). Погребения с трупосожжениями Зевакинского могильника находятся на одном курганном поле с многочисленными кимакскими захоронениями. Очевидно, оставившее его население — кыргызы, но уже «вступившие в непосредственный контакт с аборигенами Верхнего Прииртышья» (Арсланова, 1972, с. 75), причем процессы аккультурации, отражённые в зевакинских материалах, безусловно были более или менее длительными. 

В южных и юго-западных районах экспансии енисейских кыргызов материалов, связанных с ними, известно очень мало. Можно отметить типологически близкий кыргызскому комплекс предметов сопроводительного инвентаря из разрушенного погребения в Джунгарском Алатау около г. Текели (Агеева, Джусупов, 1963). Пребывание енисейских кыргызов в Монголии зафиксировано известной Суджинской надписью, установленной в честь кыргызского судьи Бойла (Малов, 1951, с. 77). Известны здесь и отдельные, правда невыразительные, погребения по обряду трупосожжения этого времени (Боровка, 1927, с. 67). В Восточном Туркестане памятников енисейских кыргызов пока не обнаружено, что, скорее всего, объясняется слабой степенью изученности данной территории в археологическом отношении. 

Минусинский вариант. Материалы из кыргызских курганов Тувы, Горного Алтая и Восточного Казахстана, которые по принципу terminus post quem, имея в виду опорную дату 840 г., датируются второй половиной IX-X вв., служат основанием для датировки синхронных погребений на территории Среднего Енисея. К этому времени относятся большие курганы Уйбатского чаа-таса, завершающие традицию сооружения минусинских чаа-тасов (Евтюхова, 1938, с. 118-120), погребения с трупосожжениями могильника Капчалы II (Левашова, 1952, с. 129, рис. 5), курганы около г. Минусинска (Николаев, 1972), могила «Над поляной» (Гаврилова, 1968; 1974) и часть вещей Тюхтятского клада (Евтюхова, 1948, с. 67-72; Киселёв, 1951, табл. XI-XIII). 

С.В. Киселёв и Л.А. Евтюхова считали Тюхтятский клад одновременным собранием и датировали его IX-X вв. А.А. Гаврилова рассматривает его как разновременный комплекс и отмечает, что «этот клад нуждается в специальном изучении для уточнения датировки входящих в его состав вещей» (Гаврилова, 1965, с. 64). Л.Г. Нечаева по аналогии с кург. 4 могильника Тора-Тал-Арты поставила вопрос иначе — не следует ли рассматривать его «как погребение с трупосожжением нескольких человек?» (Нечаева, 1966, с. 120). Правильнее всего к оценке данного памятника подошла А.А. Гаврилова, так как в состав клада входят не только разностильные бляшки — по крайней мере от 20 поясных и сбруйных наборов, но и вещи разновременные в пределах IX-XII вв. В основном они относятся к IX-X вв. (стремя с прорезной подножкой, «т»-видные тройники, детали сбруйных наборов, различного рода украшения, пряжка с язычком на вертлюге и др.), но некоторые предметы, например шарнирные подвесные бляхи с геометрическим орнаментом (Евтюхова, 1948, рис. 133), датируются более поздним временем. Поэтому вряд ли целесообразно объединять памятники енисейских кыргызов IX-X вв. по всей территории их распространения под общим названием Тюхтятской культуры. 

В кург. 5 могильника Капчалы II найдены бронебойные и крупные трехлопастные наконечники стрел с, серповидными прорезями, аналогичные тувинским типа Шанчиг (Левашова, 1952, рис. 5). Из курганов, раскопанных около Минусинска, происходят палаш с напускным перекрестием, витые удила с «8»-образными кольцами, петельчатое стремя с прорезной подножкой, наконечники стрел с пирамидально оформленной верхней частью и круглыми отверстиями в лопастях, костяные изогнутые ножи, типологически близкие железным кинжалам «уйбатского типа» (Николаев, 1972, рис. 5-7). 

В разграбленном кыргызском могильнике «Над поляной» в числе других вещей были найдены бронзовая чаша с циркульным орнаментом н позолоченная чарка среднеазиатского или турфанского происхождения с гравированными изображениями различных животных и уйгурской надписью: «Держа сверкающую чашу, я сполна (или: я, Толыг) обрел счастье». А.А. Гаврилова датирует эту находку концом IX — началом X в. (Гаврилова, 1968, с. 28); Б.И. Маршак — IX-X вв. (Маршак, 1971, с. 17, прим. 7); А.М. Щербак — не позднее XI в. (Щербак, 1968, с. 32). Помимо приведенных авторами датирующих признаков следует отметить изображение бабочки (или пчёлы) на ручке, имеющее аналогии в украшениях сбруйных наборов из Курая (Евтюхова, Киселёв, 1941, рис. 60-61), и на керамике времени династии Восточное Ляо (Внржин, 1960, рис. 8). Это позволяет согласиться с датировкой, предложенной А.А. Гавриловой, и рассматривать данную находку в качестве трофея, взятого енисейскими кыргызами во время походов в Восточный Туркестан. 

Особое значение имеет датировка больших курганов Уйбатского чаа-таса, которые рассматривались в одном ряду с другими минусинскими чаа-тасами. По Л.А. Евтюховой, они представляют собой 2-й тип погребений VII-VIII вв. (Евтюхова, 1948, с. 18-30), по Л.Р. Кызласову, относятся к копёнскому этапу культуры чаа-тас, VIII — первая половина IX вв. (Кызласов, 1981, с. 49-50). Вещи из Уйбатского чаа-таса — стремена с прорезной подножкой (табл. VI, 14, 15), плоские наконечники стрел, псалии с фигурными скобами и головками горных баранов (табл. VI, 13), витые удила, знаменитое уйбатское стремя с очень высокой вычурной пластиной и инкрустацией, украшенное мотивами ляоского орнамента (табл. VI, 20) — датируются IX-X вв. Обращает на себя внимание то, что в материалах Уйбатского чаа-таса отсутствуют какие-либо следы влияния танского изобразительного искусства, столь характерные для Копён. В «тайнике» кург. 5 Уйбатского чаа-таса найдена вообще заведомо поздняя вещь — стремя с отверстием для путлища в дужке и круглой подножкой (Евтюхова, 1948, рис. 21), однако исключительность этой находки не дает возможности использовать ее в качестве дополнительного аргумента поздней даты всего комплекса. 

Приведенные материалы из Минусинской котловины характеризуют поздний этап культуры енисейских кыргызов, синхронный периоду «кыргызского великодержавия», который по наиболее яркому памятнику типа чаа-тас может быть назван уйбатским этапом, тождественным минусинскому варианту культуры енисейских кыргызов IX-X вв. Число памятников IX-X вв. в Минусинской котловине по сравнению с копёнским этапом незначительно, что, видимо, объясняется переселением значительных масс енисейских кыргызов на территории южных районов Саяно-Алтая и Центральной Азии. 

Красноярско-канский вариант. Одновременно отдельные погребения енисейских кыргызов появляются севернее Минусинской котловины. В первую очередь к ним относится известный Ладейский комплекс около Красноярска, откуда происходят витые удила, стремя с прорезной подножкой, зажимы для кистей, сбруйные наборы характерного кыргызского облика (Карцов, 1929, с. 51). В.Г. Карцов относил их к ладейской культура VI-XIII вв. «Вопрос о принадлежности Ладейской культуры той или иной народности, — считал он, — приходится пока оставлять открытым» (Карцов, 1932, с. 48). Интересное захоронение по обряду трупосожжения с кыргызским инвентарем (витые удила, палаш с напускным перекрестием, стремя с петельчатой приплюснутой дужкой, отдельные сбруйные украшения) было открыто в Большемуртинском районе Красноярского края (Николаев, 1982). Р.В. Николаев предполагает, что «погребение принадлежало воину-кыргызу, участвовавшему в... набеге на таёжные племена Севера» (Николаев, 1982, с. 134). 

Таким образом, археологические материалы полностью подтверждают сведения письменных источников о широком расселении енисейских кыргызов в IX-X вв. Яркая оценка данного периода дана Ю.С. Худяковым: «Это был звездный час кыргызской истории, период, справедливо названный В. В. Бартольдом „киргизским великодержавием", время, когда кыргызы смогли подчинить обширные просторы степной Азии, оставить о себе память у многих народов... Интерес к истории кыргызов, благодаря их пребыванию в Центральной Азии, выходит далеко за пределы вопросов этногенеза какого-либо из современных тюркоязычных народов Южной Сибири» (Худяков, 1982, с. 62-63). С завершающим этапом периода «кыргызского великодержавия» связаны два важных и окончательно не решенных вопроса: 1) о возможности переселения енисейских кыргызов (или их части) на Тянь-Шань; 2) о длительности пребывания енисейских кыргызов в Центральной Азии. Эти вопросы взаимосвязаны, и от их решения зависит общая оценка дальнейших судеб кыргызского этноса на территории Средней Азии и Южной Сибири. 

Вопрос о переселении енисейских кыргызов на Тянь-Шань. Первая дискуссия по этому поводу развернулась ещё в конце XIX в. между В.В. Радловым, сторонником переселения енисейских кыргызов, и Н.А. Аристовым, сторонником независимого происхождения тянь-шаньских киргизов (Аристов, 1897, с. 121). 

B.В. Бартольд, автор первой монографии о кыргызах, не придавал большого значения их переселению с Енисея на Тянь-Шань в период «кыргызского великодержавия» и считал, что главная масса кыргызов переселилась в Семиречье позже. «Если бы кыргызы жили в Семиречье уже в эпоху караханидов, то они несомненно приняли бы ислам в X или XI вв., между тем они ещё в XVI в. считались язычниками», — писал он (Бартольд, 1963, с. 39). Г.Е. Грумм-Гржимайло, признавая бесспорность факта вторжения кыргызов в Восточный Туркестан, одинаково отрицал приведенные точки зрения, но позитивного решения не предложил (Грумм-Гржимайло, 1926, с. 364-367). Наиболее законченный вид идея о переселении енисейских кыргызов на Тянь-Шань приобрела в работах А.Н. Бернштама. Одновременно продолжала существовать и точка зрения об автономном сложении тянь-шаньских кыргызов. Во многих более поздних работах проводится мысль о том, что этноним кыргыз могли принести на Тянь-Шань племена, прежде входившие в состав государства енисейских кыргызов IX-X вв. Так, C.М. Абрамзон отмечал, что «на территорию современного Киргизстана пришли преимущественно не кыргызы, жившие на Енисее, а некоторые, главным образом тюркоязычные племена, проживавшие ранее в пределах Восточного Притяньшанья, отчасти Прииртышья и Алтая» (Абрамзон, 1971, с. 22). К.И. Петров отводит значительную роль в этом процессе области енисейско-иртышского междуречья, которую считает достаточно обширной, простирающейся от Киргиз-Нура до Красноярска и от верховий Енисея до верховий Иртыша. Здесь до конца XII в., по мнению К.И. Петрова, смешивались кыргызские, кимакские и прибайкальские этнические компоненты, и уже образовавшийся субстрат переселился в XIII в. на Тянь-Шань (Петров, 1960, с. 59-80; 1961, с. 81-105). Точку зрения К.И. Петрова поддержал Е.И. Кычанов (Кычанов, 1963). О. Караев, напротив, по-прежнему отводил значительную роль в процессе формирования тюркоязычного населения на Тянь-Шане енисейским кыргызам (Караев, 1966). Вопрос, по сути дела, до сих пор остается открытым. Лучше всего по этому поводу написал С.М. Абрамзон: «Если в настоящее время давно стала очевидной невозможность отождествления енисейских и тянь-шаньских кыргызов, то столь же очевидна необоснованность полного отрицания и некоторых этногенетических связей между ними» (Абрамзон, 1971, с. 18). 

Приведенные выше материалы погребений IX-X вв. в Минусинской котловине, Туве, на Горном Алтае и в Восточном Казахстане как бы связывают в одну цепочку памятники енисейских кыргызов от Среднего Енисея до Верхнего Иртыша и позволяют еще раз возвратиться к вопросу о переселении енисейских кыргызов (или части их) в IX-X вв. на Тянь-Шань. 

В своё время одним из аргументов гипотезы А.Н. Бернштама послужило сходство ажурных блях из Кочкорского клада на Тянь-Шане с накладной орнаментацией копёнских сосудов (Бернштам, 1952, с. 89-94). Отдаленная и довольно формальная аналогия вызвала естественные возражения. Как «орнамент кочкорских блях, — писал Я.А. Шер, — так и орнамент посуды, обнаруженной в Копёнах, относятся к широкому кругу орнаментальных мотивов, присущих многим азиатским народам от Ирана до Китая» (Шер, 1963, с. 165). Л.Р. Кызласов также отмечал, что «если бы было передвижение кыргызов с Енисея на Тянь-Шань, то оно бы фиксировалось прежде всего погребениями по обряду трупосожжения... Таких погребений на Тянь-Шане нет» (Кызласов, 1959, с. 108). Их место, по мнению Я.А. Шера, занимают погребения с конём (Шер, 1963, с. 165). 

Однако следует иметь в виду, что все известные на Тянь-Шане захоронения с конём датируются VII-VIII вв. (катандинский тип), а достоверных н полных погребальных комплексов IX-X вв. пока вообще неизвестно. Кроме того, судя по алтайским н восточноказахстанским материалам, сама культура енисейских кыргызов при распространении её на запад претерпела некоторые изменения. Очевидно, кыргызские памятники на Тянь-Шане должны отличаться большим своеобразием, чем алтайские и восточно-казахстанские. 

Приведённая А.Н. Бернштамом параллель между кочкорскими н копёнскими орнаментами имеет основание в том смысле, что ажурные изображения были распространены в IX-X вв. и преимущественно в Южной Сибири. В 1965 г. ажурные накладки с изображением различных животных и растительных побегов, чрезвычайно близкие кочкорским, были найдены в погребении IX-X вв. в Центральной Туве — Аргалыкты I, кург. 11 (Трифонов, 1966, с. 25). Такая же накладка с зооморфными и растительными изображениями известна из случайных находок в Минусинской котловине. Они имеют непосредственное отношение к распространению культуры енисейских кыргызов в IX-X вв. Датировка Кочкорского клада IX-X вв. устанавливается достаточно определённо по орнаменту на серебряных изделиях из того же комплекса (Бернштам, 1952, рис. 50), имеющих прямые аналогии в ляоском орнаментальном искусстве (Виржин, 1942, рис. 18; Тори, 1960, рис. 8). На Тянь-Шане, в Чуйской долине и на Иссык-Куле имеются, правда в небольшом количестве, и отдельные вещи — пряжки, детали поясных наборов, лировидные подвески с сердцевидной прорезью, тройники кыргызского облика (Бернштам, 1950, табл. XIV; Плоских, 1981). Время бытования подобных вещей нa Тянь-Шане устанавливается находками на городище Ак-Бешим в одном слое с тюргешскими монетами VIII-IX вв. и псалиями с головками горных козлов уйбатского типа (Кызласов, 1959а, с. 213-217, рис. 44, 45). Если данные вещи сопоставимы, то, возможно, буддийский храм на Ак-Бешиме разрушили енисейские кыргызы, хотя утверждать это, конечно, с достаточной достоверностью нельзя. 

В настоящее время трудно судить, насколько указанные параллели могут свидетельствовать о переселении кыргызов на Тянь-Шань. Вообще оно вряд ли имело массовый характер. Но какие-то группы, скорее всего военные отряды енисейских кыргызов, в IX-X вв. проникали на Тянь-Шань и, возможно, явились первыми носителями этнонима «кыргыз». Это не снимает вопроса о формировании тюркоязычного субстрата в этногенезе тянь-шаньских киргизов, которое могло происходить в более позднее время и на более широкой территории. 

Вопрос о длительности пребывания кыргызов в Центральной Азии. По поводу длительности пребывания енисейских кыргызов в Центральной Азии в нашей литературе существует несколько точек зрения, авторы которых по-разному датируют рассматриваемые события и соответственно дают им различную интерпретацию. В.В. Бартольд (Бартольд, 1968, с. 103), первым высказавший свое мнение по этому поводу, Л.П. Потапов (Потапов, 1953, с. 99), И.А. Батманов и А.Д. Грач (Батманов, Грач, 1968, с. 122) считают, что кыргызы уже в начале X в. были вытеснены обратно за Саяны монголоязычными киданями. Л. Р. Кызласов и некоторые другие исследователи продлевают время пребывания енисейских кыргызов в Центральной Азии, и в частности в самом северном ее районе — Туве, до монгольского времени (Кызласов, 1969, с. 121-129). Существует и компромиссная точка зрения, согласно которой какая-то часть их оставалась жить в Туве в начале II тыс., но основная масса енисейских кыргызов переселилась в X в. в Минусинскую котловину (Нечаева, 1966, с. 142; Сердобов, 1971, с. 98-111). При этом большинство исследователей исходит из предположения, что отступление енисейских кыргызов на север было вызвано политическими причинами — военными столкновениями с новыми более сильными государственными образованиями киданей, найманов, монголов. По мнению Ю.С. Худякова, «главной причиной кратковременности “кыргызского великодержавия”... было истощение людских ресурсов относительно немногочисленного кыргызского населения в длительной войне и их распыление на обширных территориях» (Худяков, 1980, с. 162). Исключением в данном ряду гипотез является мнение Л.Н. Гумилёва, высказанное в связи с общей характеристикой расселения народов Центральной Азии в начале II тыс.: «Равным образом (как, например, уйгуры и кидани. — Д.С.) не претендовали на степь и кыргызы. Они давно покинули ее и ушли в благодатную Минусинскую котловину, где могли жить оседло, заниматься земледелием, а не кочевать» (Гумилев, 1970, с. 66). 

Хронологически первой реальной силой, способной вытеснить кыргызов обратно на Енисей, могли быть кидани, создавшие в 916 г. государство Восточное Ляо. При движении на Запад, в Монголии, кидани уже не встретили кыргызов, и император Амгабань даже предложил уйгурам вернуться на свои прежние земли. В хрониках династии Восточное Ляо ни разу не упоминаются столкновения между киданями и кыргызами в это время, хотя столкновения несомненно должны были бы иметь место, будь последние заинтересованы в сохранении за собой территории Монголии. Больше того, как показывают исследования ляоских купольных гробниц, материальная культура енисейских кыргызов была очень близка культуре киданей, однако вопрос о причинах подобного сходства остается совершенно не исследованным. В начале XII в., по рассказу Джувейни, кидани государства Западное Ляо «подошли к пределам кыргызов; они стали производить набеги на жившие в этих пределах племена; те ответили им такими же нападениями» (Бартольд, 1963, с. 502). Судя по приведенному свидетельству, еще в начале XII в. енисейские кыргызы находились в Монголии, что противоречит известиям времени династии Восточное Ляо. 

Следует отметить, что в данном случае речь идет не о собственно кыргызах, а о «живших в этих пределах племенах», что равным образом можно расценить и как воспоминание о господстве енисейских кыргызов над местным населением, тем более, что, желая отомстить кыргызам, кидани послали против них войско и взяли город Бишбалык в Восточном Туркестане, захваченный кыргызами еще в 841-842 гг., но, как указывает Джувейни, не кыргызский, а уйгурский город (Бартольд, 1963, с. 502-503). В известной степени сложившуюся ситуацию объясняет заключение С.М. Абрамзона о том, что еще недавно имя кыргыз «распространялось на группы племён различного происхождения не только в Минусинской котловине и в пределах Саяно-Алтая, но и значительно южнее и юго-западнее — на территории Джунгарии и частично Восточного Туркестана» (Абрамзон, 1971, с. 21), т. е. именно там, где происходили описываемые Джувейни события. 

К несколько более позднему времени относится упоминание о войне енисейских кыргызов и найманов, о которой известно только то, что кыргызы потерпели в ней поражение. Случай, «когда они разбили кыргызов», упоминается в политической истории найманов (Рашид-ад-дин, 1952, с. 135). Упоминаемая Рашид-ад-дином война могла происходить как в Монголии, так и за её пределами: достаточно вспомнить походы древних тюрков и уйгуров за Саяны в VIII-X вв. В самом конце XII в. (1199 г.) Буюрук-хан найманский бежал от войск Темучина (Чингис-хана) в «Кем-Кемджиут, принадлежащую к местностям, входившим в область киргизов». По Рашид-ад-дину, «Киргиз и Кем-Кемджиут — две смежные друг с другом области; обе они составляют одно владение» (Рашид-ад-дин, 1952, с. 150), но имеют разных правителей. Как справедливо полагает Н.А. Сердобов, «скорее всего, объединённое название “Киргиз и Кем-Кемджиут” следует считать отголоском предшествующего господства кыргызов в Туве» (Сердобов, 1971, с. 113). Содержание приведенных сообщений аналогично рассказу Джувейни о набегах киданей на «жившие в этих пределах племена»: в обоих случаях говорится о местном населении, входившем в состав государства енисейских кыргызов в IX-X вв. и сохранившем название «кыргыз» как название последнего наиболее крупного этносоциального объединения на протяжении всего предмонгольского времени. 

Сокращение границ государства енисейских кыргызов демонстрируют и археологические материалы. По данным Г.В. Длужневской, «к концу X в. наблюдается резкое уменьшение количества памятников енисейских кыргызов на территории Тувы». Погребения начала II тыс. н.э. (по Л.Р. Кызласову, аскизская культура) «концентрируются у р. Енисей, р. Хемчик (нижнее течение), севернее Уюкского хребта. Такое размещение их и явное уменьшение числа в определенной степени свидетельствуют об отступлении кыргызов, носителей аскизской культуры, к северу, подтверждая частичное возвращение кыргызов за Саяны в течение X в.» (Длужневская, 1979, с. 49; 1982а, с. 129-130). 

Для решения вопроса о длительности пребывания енисейских кыргызов в Центральной Азии наряду с письменными и археологическими источниками могут быть привлечены и сведения палеоэтнографического характера. Выше уже говорилось о комплексном направлении хозяйства енисейских кыргызов, в котором значительное, если не ведущее, место принадлежало земледелию. Те же хозяйственные особенности сохранялись у кыргызов и после их выхода на арену Центральной Азии. Сведения о земледельческой культуре кыргызов проникают в арабские и персидские источники. Так, например, ал-Идриси сообщает, что «у киргизов на реке имеются мельницы, на которых они размалывают рис, пшеницу и другие злаки, превращая их в муку, из которой приготовляют хлеб, или же едят их в вареном виде без размола, этим они питаются... Женщины выполняют всякого рода работы, а мужчины должны заниматься только пахотой и жатвой» (Караев, 1973, с. 32-33). И в монгольское время, по данным Юаньши, «обычаи — цзили-цзисы (кыргызов. — Д.С.) отличаются от обычаев всех других владений... Имеют значительные сведения об обработке земли» (Кычанов, 1963, с. 59). 

Палеоэтнография енисейских кыргызов, представление о них как о преимущественно земледельческом народе (с учетом данных археологии и письменных источников) хорошо объясняют причины их ухода из Центральной Азии. Будучи в значительной степени земледельцами, хозяйственно-культурный тип которых сложился в Минусинской котловине, — древнем земледельческом центре Сибири, — кыргызы не имели экономической базы в степях и плоскогорьях Центральной Азии. Очевидно, не случайно, не желая отрываться от своих оседлых поселений, полей и пастбищ, они не перевели столицу после победы над уйгурами на Орхон, как это делали все их предшественники и позднее монголы. Уже в начале X в. столица енисейских кыргызов находилась в г. Кемиджкете в Центральной Туве, пожалуй, единственном здесь месте, пригодном для земледелия (Кызласов, 1969, с. 96). Однако пребывание в Центральной Туве было непродолжительным, так как уже в середине X в. их столица была перенесена далеко на север, за Саяны. «От Когмена (Западные Саяны. — Д.С.), — сообщает Гардизи, — до киргизского стана семь дней пути, дорога идет по степи и лугам, мимо приятных источников и сплетённых между собой деревьев. Здесь военный лагерь киргизского хакана и лучшее место в стране» (Бартольд, 1973, с. 47). Упоминаемое Гардизи место находилось, скорее всего, на р. Белый Июс, где и позже стоял «каменный городок» киргизских князей. «Имеются основания, — отмечал Л.П. Потапов, — считать этот городок древним центром владений енисейских кыргызов» (Потапов, 1957, с. 16). 

Таким образом, господство енисейских кыргызов в Центральной Азии (в том числе в Туве) закончилось в X в., и основная их масса, главным образом в силу земледельческой направленности своего хозяйства, вернулась на Средний Енисей. Последовательное перенесение ставки кыргызского кагана можно рассматривать как прямое свидетельство сокращения границ государства енисейских кыргызов. Кыргызский каган не мог из-за Саян, с верховьев Чулыма, управлять народами Центральной Азии: местоположение ставки должно было определять и политический центр самого государства. Возвращение кыргызов на Средний Енисей, скорее всего, носило поэтапный характер. В абсолютных датах его можно синхронизировать с перемещением ставки кыргызского кагана, зафиксированным письменными источниками. 

Сокращение границ государства енисейских кыргызов в конце I тыс., переселение их большей части в Минусинскую котловину, где в это время должно было произойти переоформление традиционных наделов полей и пастбищ, не могло не вызвать расселения части енисейских кыргызов в северные пределы их страны. Кыргызские погребения X-XI вв. (возможно, на основе красноярско-канского варианта культуры предшествующего времени) известны на р. Кане и севернее Красноярска (Миндерла). Наибольший интерес из них представляет канское погребение по обряду трупосожжения с характерными кыргызскими вещами (крупные трёхпёрые наконечники с пирамидально оформленной верхней частью и фигурными прорезями в лопастях, бляшка с «пламевидным» орнаментом), найденными вместе с более поздними предметами (стремя с низкой невыделенной пластиной, круглые пряжки с пластинчатой рамкой, кольцо на фигурной пластине). Авторы раскопок датируют данное погребение X-XI вв. и относят к местному северному варианту «древнехакасской» (кыргызской. — Д.С.) культуры (Савельев, Свинин, 1978). Подобные памятники фиксируют продвижение енисейских кыргызов на север в самом начале II тыс. Известно, что уже в монгольское время ещё севернее, в месте слияния Енисея и Ангары, находился город енисейских кыргызов Кикас (Рашид-ад-дин, 1952, с. 102). 

Источник: Д.Г. Савинов - Народы Южной Сибири в древнетюркскую эпоху// Л., изд-во ЛГУ. 1984. 174 с.

Опубликовано в История Хакасии
Среда, 20 декабря 2017 22:31

Культура енисейских кыргызов

В Минусинской котловине в тюркское время продолжает развиваться древняя культура енисейских кыргызов. Основанное на гяньгуньских (тесинских?) традициях, прошедшее период владычества раннетюркского владения Цигу (таштыкская культура), кыргызское объединение на Среднем Енисее постепенно становилось реальной политической силой на исторической арене Центральной Азии и Южной Сибири. От момента, когда в 568 г. каган Истеми подарил византийскому послу Земарху «пленницу из народа кыргыз» до откровенного признания автора памятника Тоньюкука в том, что «больше всего был нашим врагом киргизский сильный каган» (Малов, 1951, с. 66), прошло около 140 лет. За это время объединение енисейских кыргызов неоднократно подвергалось нападениям южных соседей, но сумело сохранить самостоятельность и превратиться в сильное государство, способное противостоять всем центральноазиатским государственным объединениям.

 Кыргызы до начала уйгурских войн. Отдалённость территории енисейских кыргызов от восточных центров письменной традиции и в основном эпитафийный характер енисейских рунических надписей не дают возможности с достаточной полнотой восстановить политическую историю енисейских кыргызов до столкновения их с уйгурами. Однако имеющиеся сведения всё же позволяют представить характер внешнеполитических связей енисейских кыргызов с государствами Центральной и Восточной Азии — Вторым тюркским каганатом, императорским Китаем и теократическим Тибетом. В VIII в. усиливаются контакты енисейских кыргызов с населением южных районов Саяно-Алтая (тюрками-тугю и алтае-телескими тюрками). Отношения с тюрками-тугю установились ещё до похода 711 г. Известно, что кыргызский военачальник Барс-бег был женат на младшей сестре Могиляня (Бильге-кагана) и сам получил от тюрков титул кагана (Малов, 1951, с. 38). После гибели Барс-бега на Среднем Енисее было образовано тюркское наместничество, которое, видимо, просуществовало недолго, так как в 731 г. посланцы кыргызского хана в качестве «плачущих и стонущих» присутствовали на похоронах Кюль-Тегина (Малов, 1951, с. 43). Отношения с алтае-телескими тюрками не зафиксированы в письменных источниках, но достаточно ярко отразились в особенностях погребального обряда и общих сериях предметов сопроводительного инвентаря. Не исключено, что эта близость явилась следствием участия енисейских кыргызов и алтае-телеских тюрков в антиуйгурской коалиции, в которой принимали участие также карлуки Западного Алтая и чики Центральной Тувы.

 Первое кыргызское посольство в Китай зафиксировано письменными источниками в 648 г. С 650 по 758 г. кыргызские послы побывали при китайском дворе семь раз, а с 713 по 755 г.— четыре раза (Нуров, 1955, с. 81). Усиление межгосударственных связей енисейских кыргызов с Китаем происходит в первой половине — середине IX в. в связи с кыргызско-уйгурскими войнами и победой в них енисейских кыргызов (Супруненко, 1963; 1975). В этом отношении показателен подсчёт танских монет на территории енисейских кыргызов, произведённый С.В. Киселёвым — VII в. — 45, вторая половина VII — первая половина VIII в. — монет нет, до 780 г. — 6, после 840 г. — 237 (Киселёв, 1947) — и Е.И. Лубо-Лесниченко, по мнению которого «столь большое количество монет, относящихся к периоду кыргызского великодержавия и находимых повсеместно на территории Минусинской котловины, заставляют предполагать, что они служили не только украшениями, но и выполняли в кыргызском государстве функции обмена» (Лубо-Лесниченко, 1975, с. 163).

 Первое посольство в Тибет состоялось в 711 г., когда «император Жуйцзун получил сообщение, что в Тибете находится прибывшее туда ранее кыргызское посольство». Кыргызский посол в Тибет погиб и «не вернулся», как говорится в одной из рунических надписей Алтын-Кёля (Кляшторный, 1976, с. 266). Были ли посольства в последующее время — неизвестно, но, очевидно, с начала VIII в. между Тибетом и енисейскими кыргызами установились дипломатические и торговые отношения, которые несомненно способствовали успеху борьбы енисейских кыргызов с центральноазиатскими уйгурами.

 Государство енисейских кыргызов тюркского времени представляло собой сложную этническую общность, состоявшую из этноса-элиты (собственно кыргызов) и ряда «вассальных поколений», занимавших подчинённое положение в социальной иерархии. Упоминавшийся выше кыргызский посол в Тибете происходил из «доблестного народа булсаров» (Кляшторный, 1976, с. 262), бесспорно привилегированного этноса, так как установленная в честь него стела находилась рядом с памятником Барс-бега, героя битвы 711 г. Другим народом, входившим в общность енисейских кыргызов, был народ ач, название которого встречается как на стелах и в наскальных надписях (Евтюхова, 1948, с. 5), так и на золотом кувшинчике из Копёнского чаа-таса: «Золото ... дар Ача». В связи с этим С.В. Киселёв отмечал, что подобные «дани-дары, очевидно, еще в VII-VIII вв. характеризовали отношения кыргызского народа и его знати». Несколько иную форму подчинения представляет надпись на другом копёнском сосуде: «Бегское серебро мы дали» (Киселёв, 1951, с. 602-603). Ряд племён был завоёван кыргызами, видимо, так следует понимать выражение «умертвил роды синего волка, черного волка умертвил» в одной из уйбатских надписей (Бутанаев, 1973, с. 152). На самой низкой ступени социальной лестницы стояли соседние горно-таёжные племена, в частности дубо: «Хягасы ловят их и употребляют в работу» (Бичурин, 1950, с. 354). В период ведения военных действий в них принимало участие всё население государства енисейских кыргызов. В источниках отмечается, что когда кыргызы «набирают и отправляют войско, то выступает весь народ и все вассальные поколения» (Кюнер, 1961, с. 60).

 Вопросы этнографии енисейских кыргызов. Хозяйственно-культурный тип енисейских кыргызов до выхода их на историческую арену Центральной Азии, по мнению большинства исследователей, носил комплексный характер. Так, по сведениям Таншу, кыргызы предстают главным образом как народ земледельческий: «Сеют просо, ячмень, пшеницу. Мелют муку ручными мельницами; хлеб сеют в третьей, а убирают в девятой луне. Вино квасят из каши». Или: «Отсутствуют пять хлебов, имеется только ячмень, пшеница, темное просо, конопляное семя… Для пшеницы имеется пеший жернов, которым делают муку». Земледелие у кыргызов носило пашенное направление, которое невозможно без домашнего скотоводства. По данным того же источника, «есть верблюды и коровы, но более коров и овец», или: «верблюдицы, быки, бараны, причем особенно много быков». Крупный рогатый скот несомненно использовался кыргызами как тягловая сила в земледельческом производстве. «Богатые землепашцы, — отмечает Таншу, — водят их по несколько тысяч голов» (Бичурин, 1950, с. 351-352; Кюнер, 1961, с. 58-59).

 Многочисленные остатки ирригационных сооружений в Минусинской котловине говорят о высокой культуре не просто плужного, но и орошаемого земледелия. В качестве основного земледельческого орудия, судя по археологическим находкам, использовался плуг с железным наконечником, сошником или лемехом. Урожай убирали серпами; обмолот производился при помощи специальных мельниц с жерновами. К этому следует добавить находки злаков в погребениях, сельскохозяйственных орудий и обломков жерновов на поселениях, наличие развитого керамического производства и металлургии. Стационарный характер хозяйства енисейских кыргызов подтверждается существованием у них укрепленных поселений и т.д. (Евтюхова, 1948, с. 73-103).

 Отдельные группы кыргызов занимались отгонным скотоводством. Это подтверждается составом стада (лошади, овцы, верблюды), требующим именно такой формы содержания скота; видами пищи («питаются мясом и кобыльим молоком»); типом жилища («палатки, обтянутой войлоками»); обычаями («при браках калым платится лошадьми и овцами») (Бичурин, 1950, с. 351-353); существованием летников и зимников, зафиксированных археологическими раскопками кыргызских поселений на Табате (Худяков, 1982, с. 206-214). Однако па этом основании вряд ли можно считать енисейских кыргызов кочевниками в такой же степени, как, например, тюрков-тугю или уйгуров. Культура кыргызов Среднего Енисея развивала традиции таштыкской культуры, хозяйство которой, как уже говорилось, носило комплексный характер. Переход таштыкцев к скотоводческой экономике не подтверждается никакими материалами. Сама территория Минусинской котловины, сравнительно небольшая по размерам, окруженная горно-таёжными массивами Саян и Кузнецкого Алатау, в значительно большей степени приспособлена к интенсивному земледелию, нежели к экстенсивному скотоводству. На протяжении всех предшествующих веков здесь последовательно развивались различные виды земледелия: от ручной, или мотыжной, его формы у тагарцев до появления первых пахотных орудий у таштыкцев и, наконец, плужного орошаемого земледелия у енисейских кыргызов. Можно предполагать, что преимущественное развитие земледельческого компонента в комплексном хозяйстве кыргызов (по сравнению с таштыкской культурой) послужило экономической основой государственного объединения, созданного ими во второй половине I тыс. н.э.

 Памятники типа «чаа-тас» VI — середины IX вв. История изучения археологических памятников енисейских кыргызов наиболее полно и объективно рассмотрена Ю. С. Худяковым (Худяков, 1982, с. 6—24). В настоящее время приняты три основные периодизации культуры енисейских кыргызов во второй половине I тыс. н.э. Первая построена на принципе выделения культур — культуры чаа-тас (VI — первая половина IX вв.) с подразделением её на два хронологических этапа (утинский — VI-VII вв. и копёнский — VIII — первая половина IX вв.) и тюхтятской культуры (вторая половина IX-X вв.) (Кызласов, 1978; 1981, с. 46-52). Вторая — на принципе выделения эпох — эпохи чаа-тас (VI-VIII вв.) и эпохи великодержавия — IX—X вв. (Худяков, 1982, с. 24-71). И наконец, третья построена на выявлении основных закономерностей истории развития кыргызской общности — «VI — первая половина IX вв., когда она занимала ограниченную территорию на Среднем Енисее; середина IX — вторая половина X в. — время значительного расширения границ» (Длужневская, 1982, с. 118).

 Принципиальных различий, за исключением самих дефиниций, в приведенных периодизациях, очевидно, нет — все они основаны на этапах истории енисейских кыргызов. Поэтому правомерно предложение Г. В. Длужневской: «Объединить археологические памятники VI-XII вв. на территории Тувы и Минусинской котловины под единым названием — культура енисейских кыргызов» (Длужневская, 1982, с. 118). Что касается хронологических рамок первого периода по периодизации Г. В. Длужневской, то они представляются излишне широкими для конкретного историко-культурного исследования. Вслед за Л.Р. Кызласовым, в пределах VI-IX вв. можно выделить ряд конкретных типов памятников и этапов развития культуры енисейских кыргызов.

 Основной вид погребальных сооружений енисейских кыргызов в Минусинской котловине во второй половине I тыс. н.э. — чаа-тас, что означает в переводе «камень войны». Наземная часть чаа-тасов представляла собой в прошлом юртообразную постройку из горизонтально положенных плит, у основания которой установлены вертикально вкопанные камни, явно продолжающие тагарскую и тесинскую традиции. Под ними в прямоугольных ямах, укреплённых по стенкам деревянными столбиками, находятся остатки трупосожжений, керамика и немногочисленные предметы сопроводительного инвентаря. Иногда здесь же встречаются и погребения по обряду трупоположения. Без существенных изменений, независимо от размеров сооружений и социального положения погребённых, основные конструктивные особенности чаа-тасов сохраняются на протяжении всей второй половины I тыс. н.э. вплоть до X в.

 Памятники VI-VII вв. выделены Л.Р. Кызласовым под наименованием утинского этапа культуры чаа-тас (утинский — новое название для Койбальского чаа-таса, принятое Л.Р. Кызласовым). Основаниями для этого послужили: 1) расположение кыргызских захоронений на местах таштыкских могильников; 2) сохранение некоторых таштыкских элементов в устройстве погребальных сооружений; 3) отдельные предметы (металлические накладки с изображением парных головок лошадей) и керамика, продолжающие прежние таштыкские традиции (Кызласов, 1981, с. 48-49). Из числа предметов, включённых Л.Р. Кызласовым в хронологический ряд VI-VII вв., следует исключить кинжал «уйбатского типа» и стремя с высокой пластинчатой дужкой из собрания Минусинского музея (Степи Евразии в эпоху средневековья, 1981, рис. 28), которые относятся к более позднему времени.

 Памятники утинского (койбальского) этапа культуры енисейских кыргызов синхронны кудыргинскому этапу в истории культуры населения Горного Алтая и характеризуются теми же признаками: отсутствием поясных наборов с бляхами-оправами, двукольчатых удил, эсовидных псалий и других предметов, характерных для периода Второго тюркского каганата. Показательно, что в материалах ранних чаа-тасов (Койбальского, Сырского, Абаканского, Джесос и др.) значительно слабее отразились связи с культурой южных районов Саяно-Алтая, чем в последующее время. Видимо, в VI-VII вв. население Минусинской котловины, генетически связанное с таштыкцами, еще сохраняло известную обособленность от остальных районов тюркского мира. По этой же причине памятники енисейских кыргызов VII-VIII вв., синхронные катандинскому этапу, на территории Минусинской котловины не выделяются в самостоятельную группу погребений. Здесь продолжает развиваться традиционная культура ранних чаа-тасов, мало подверженная различного рода инновациям.

 С начала VIII в. (копёнский этап по периодизации Л.Р. Кызласова) в культуре енисейских кыргызов происходят существенные изменения. Появляется целый ряд вещей, ранее не ветрен чавшихся в Минусинской котловине, — поясные бляхи-оправы и ременные наконечники (табл. V, 3-5), тройники с вырезными лопастями (табл. V, 19) и уздечные бляшки с фестончатым краем (табл. V, 14), крупные сердцевидные бляхи-решмы (табл. V, 9, 10) и подпружные пряжки с язычком на вертлюге (табл. V,20), стремена с высокой пластинчатой дужкой (табл. V, 16, 17) и двукольчатые удила с эсовидными псалиями (табл. V, 1, 8). Большая их часть прямо сопоставима с курайскими. Из числа предметов, включённых Л.Р. Кызласовым в хронологический ряд VIII — первой половины IX вв. (Степи Евразии в эпоху средневековья, 1981, рис. 28), следует исключить вещи из Уйбатского чаа-таса (№ 2, 17, 24, 43), относящиеся к более позднему времени.

 На копёнском этапе развития культуры енисейских кыргызов значительно усложняется картина погребальной обрядности. Появляются подкурганные трупосожжения (Капчалы I), причём отдельные происходящие из них вещи, главным образом предметы конского снаряжения (стремена, удила и псалии), идентичны найденным в расположенных рядом погребениях с конём (Капчалы II), предметный комплекс которых, возможно, и явился источником этих заимствований (Левашова, 1952, рис. 1, 5). В чаа-тасах делаются «тайники», куда помещаются наиболее ценные вещи. Под одним сооружением располагается несколько могил. Часто встречаются необожжённые человеческие кости, относящиеся к каким-то сопроводительным захоронениям.

 Копёнский чаа-тас. Особо следует остановиться на погребениях знаменитого Копёнского чаа-таса, исследованного Л.А. Евтюховой и С.В. Киселёвым в 1939 г. (Евтюхова, Киселёв, 1940; Евтюхова, 1948, с. 30-53; Киселёв, 1951, с. 583-587). А.А. Гаврилова по аналогии с курайскими курганами на Алтае высказала предположение о том, что основные (ограбленные) захоронения здесь были совершены по обряду трупоположения, а «тайники» представляют собой помещённый таким образом инвентарь сопроводительных трупосожжений. По записанным Г.Ф. Миллером рассказам бугровщиков, ограбивших Копёнский чаа-тас, основные захоронения здесь были совершены по обряду трупоположения, что подтверждается отдельными находками человеческих костей (Гаврилова, 1965, с. 65—66). О том, что по обряду трупоположения не были похоронены, как считала Л.А. Евтюхова, «рабы или слуги, сопровождающие покойника» (Евтюхова, 1948, с. 33), свидетельствуют некоторые вещи, оставленные грабителями, в частности золотая серьга с привеской в виде грозди винограда VIII-IX вв. из кург. 5 (Евтюхова, Киселёв, 1940, рис. 3). Вывод А.А. Гавриловой о том, что «это были погребения вождя и его дружинников» (Гаврилова, 1965, с. 66), тем более интересен, что именно такая форма захоронения — подкурганные трупосожжения с помещёнными отдельно, «кучкой» предметами сопроводительного инвентаря — станет одним из наиболее распространённых видов погребений кыргызских воинов в IX-X вв.

 Погребения Копёнского чаа-таса относятся ко времени расцвета культуры енисейских кыргызов в Минусинской котловине. Для одного из них (кург. 2) Б. И. Маршаком на основании анализа орнаментальных композиций на золотых сосудах была установлена дата «около середины или даже второй половины IX в». (Маршак, 1971, с. 55-56). Следует добавить, что ни в одном кыргызском памятнике не ощущается столь сильное, как в Копёнах II, влияние танского искусства (изображения драконов, фениксов, гусей со сплетенными шеями и т.д.). Такое распространение восточных мотивов могло иметь место только в период завершения кыргызско-уйгурских войн, вызвавших усиленный интерес к енисейским кыргызам со стороны танской династии, т.е. в середине IX в. Вместе с тем вряд ли можно предполагать большую разницу во времени сооружения кург. 2 и других захоронений Копёнского чаа-таса и датировать его позднее середины IX в., так как в данном случае следует ожидать аналогии копёнским материалам в кыргызских погребениях Тувы, Алтая и Восточного Казахстана, а этого не наблюдается.

 Материалы Копёнского чаа-таса отчетливо показывают социальную дифференциацию кыргызского общества. Найденные здесь предметы — золотые блюда и сосуды с руническими надписями и роскошным накладным орнаментом, бронзовые рельефы с изображениями всадников и животных в сценах охоты, детали поясных и сбруйных наборов, сплошь покрытые растительным орнаментом и зооморфными композициями — представляют гордость средневековой сибирской археологии. Значение копёнских находок тем более велико, что, но мнению А.А. Гавриловой, они происходят не из основных, а из сопроводительных дружинных захоронений. Можно предполагать, что усложнение социальной структуры государства кыргызов должно было повлечь за собой изменения в военной организации, всё более укреплявшейся для предстоящей войны с уйгурами. Специально исследовавший вопрос о военной организации еннсейcких кыргызов Ю.С. Худяков также пришел к выводу, что, «поскольку инициатива в войне с уйгурами исходила от кыргызов, вполне вероятно, что её объявлению предшествовала основательная подготовка, в том числе укрепление центральной административной и военной власти» (Худяков, 1980, с. 138-139).

Источник: Д.Г. Савинов - Народы Южной Сибири в древнетюркскую эпоху// Л., изд-во ЛГУ. 1984. 174 с.

Опубликовано в История Хакасии

 

Кыргызы - один из древнейших народов тюркского мира, корни которого уходят в горно-степные просторы Центральной Азии. Впервые этноним «кыргыз» (в китайской форме «гяньгунь», «цзяньгунъ», «гэгунь») упоминается в китайских источниках династии Хань в 201 году до н.э. в перечне названий северных племен и владений, покоренных гуннским (хунну, сюнну) государем Модэ-шаньюем. [Бичурин, 1950, с. 50.] В III—I вв. до н.э. владение Гяньгунь (Цзянькунь) «составляло западные пределы хуннов», располагалось «северо-западнее Канцзюй», а смежная страна Динлин находилась «севернее Канцзюй». «Эти выше (названные) три государства, с Цзянькунь в центре, удалены [на запад - В. Б.] от ставки сюннуского шаньюя на реке Аньсишуй [т. е. Восточная Монголия - В. Б.] на 7 тысяч ли, на юге отстоят от Чеши [т. е. Восточный Туркестан - В. Б.] и (других) шести владений в 5 тысяч ли, на юго-западе отстоят от границ Канцзюй на 3 тысячи ли, на западе отстоят от ставки канцзюйского вана в 8 тысяч ли». [Материалы, 2003, т. 2, с. 15.] Царство Канцзюй (Кангюй) занимало территорию Южного Казахстана и Северного Кыргызстана. В таком случае владение Гяньгунь располагалось у юго-западных отрогов Алтая. По хакасской мифологии, их древняя прародина находилась в стране Ойрат, где впереди возвышались Алтайские горы, а позади стоял хребет Керим, т. е. также за Алтаем, в Джунгарии.

Согласно другому китайскому источнику, государство Гяньгунь лежит «от Хами на запад, от Харашара [Восточный Туркестан - В. Б.] на север, подле Белых гор». [Бичурин, 1950, с. 350.] Исходя из письменных данных, можно считать, что в гуннское время гяньгуни проживали южнее Саяно-Алтая, на территории Северо-Западной Монголии и Джунгарии. Впервые данный факт отметил востоковед В. В. Бартольд. Обобщив имеющиеся сведения, он заключил, что первоначальный район обитания гяньгуней должен был располагаться «восточнее земель усуней», в северо-западной Монголии, в окрестностях озера Кыргыз-Нур [т. е. Кыргызское озеро - В. Б.] [Бартольд, 1963, с. 477.] Вполне вероятно кыргызы расселялись также по берегам оз. Упсу-нур и впадающей в него р. Тесь. Переселившись в долину Енисея, они перенесли с собой географические названия «Упсу» для крупного правого притока Енисея (по-хакасски «Ӱпсӱ», по-русски «Туба»), а также более мелких притоков под именем Тесь (левый и правый притоки Енисея, левый приток р. Тубы).

Слабой стороной письменных сведений являются условность указанных расстояний и отсутствие подтверждающих археологических фактов. Кыргызских памятников гуннского времени нет не только в Северо-Западной Монголии и в Восточном Туркестане, но и вокруг озера Кыр-гыз-нур. Кроме того, название озера с монгольским формантом «нур» вероятнее всего возникло в X в.н.э., когда впервые монголоязычные най-маны и кара-китаи столкнулись с кыргызами во времена их великодержа-вия в Центральной Азии.

Согласно распространенной ныне концепции, принадлежащей проф. С. В. Киселеву, динлины, относившиеся к европеоидному населению, являлись носителями татарской культуры, а гяньгуни представляли монголоидов центрально-азиатских степей. В результате гуннских завоеваний гяньгуни в I в. до н.э. передвинулись из Северо-Западной Монголии в Минусинскую котловину, на Енисей. В 99 г. до н.э. минусинские степи были отданы в управление гуннскому наместнику, плененному китайскому полководцу Ли Лину, ставшему в дальнейшем родоначальником местной элиты. В начале I тыс. н.э., в период таштыкской культуры, гяньгуни «перемешались с динлинами» и в результате ассимиляции дин-линов с гяньгунями в Минусинской котловине сформировались енисейские кыргызы. [Киселев, 1949, с. 268.]

Довольно определенно можно сказать, что в начале I тысячелетия н.э. места обитания кыргызского этноса располагаются в горно-степных долинах Среднего Енисея. В V в. н.э. китайские источники сообщали: «Племя цзянькунь (кыргыз) не принадлежит роду волка [т. е. тюркам Тюркского каганата - В. Б.] Пещера, где родился их предок, находится к северу от гор Цюйманыиань [т. е. Кёгмен - Западные Саяны - В. Б.] (Они) сами рассказывают (о происхождении своего предка), как в глубокой древности, ниспосланный сверху Дух спарился с коровой в этой пещере». [Материалы, 2003, т. 2, с. 32.] Коровой у тюрков Саяно-Алтая принято называть не только буренок крупного рогатого скота, но и самок лосей, маралов и оленей. В таком случае миф о происхождении кыргызов напоминает родословную монголов. Как гласил знаменитый литературный памятник «Сокровенное сказание монголов»: «Предком Чингис-хана был Борте-Чино [т. е. Серый Волк - В. Б.], родившийся по изволению высшего неба. Супругой его была Гоа-Марал [т. е. Прекрасная Лань - В. Б.]». [Сокровенное, 1990, с. 12.] К самым архаическим сюжетам фольклора можно отнести мифическое рождение первопредков в пещерах гор. Совершенно очевидно, что если первопредок рода не имел ни отца, ни матери, а сам зародился в недрах данной земли, то это означает лишь то, что его представители являются самыми древними насельниками данной территории, и формирование их происходило именно здесь. В таком случае предки хакасских сеоков, большая часть которых, согласно мифам, зародилась в пещерах родовых гор, действительно относятся к древнему автохтонному населению региона. Китайские хроники, таким образом, свидетельствуют, что земли, расположенные севернее Кёгменской черни, т. е. в Минусинской котловине, являются их первоначальной обителью.

В ранних китайских летописях имеется сообщение мифического содержания о Кыргызском государстве, возникшем в междуречье Енисея и Абакана. Предок тюрков по имени Нишиду или Надулу-шад женился на двух девушках, которые «были дочерьми - одна духа Лета, другая - духа Зимы. Первая родила четырех сыновей, один из которых превратился в белого лебедя, другой царствовал между реками Афу-шуй [т. е. «Абыган суг» - Абакан - В. Б.] и Цзянь-шуй [т. е. «Кем суг» - Енисей - В. Б.] под наименованием Цигу (Кыргыз)». [Материалы, 2003, с. 16.] Этот факт, во-первых, свидетельствует о предполагаемом родстве кыргызов и тюрок-ашина Тюркского каганата, а во-вторых, указанное событие могло произойти в V в. н.э., ибо первый тюркский каган Бумын (551 г. н.э.) считался правнуком Надулу-шада. Согласно данным хивинского историка Абул-Гази, у прародителя тюркских племен Угуз-хана «был внук по имени Кыргыз; кыргызы происходят от него». [Абул-Гази, с. 41.] Таким образом, согласно письменным сведениям, кыргызы имели тюркское происхождение и их государственность на Енисее образовалась полторы тысячи лет тому назад.

В ранних легендах и преданиях тюрков Южной Сибири кыргызы выступают древними обитателями не только долины Среднего Енисея, но и всего Саяно-Алтайского нагорья. Они проживали здесь якобы в те далекие времена, когда на Саяно-Алтае еще не росли деревья.

Географическое положение Кыргызского государства определяется в танских летописях следующим образом: «Это государство на юге имеет горы Таньмань [т. е. Когмен - Западные Саяны - В. Б.] ... Имеет реку [т. е. Енисей - В. Б.], которая из Хуйгу [т. е. из страны уйгуров, куда входила Тува - В. Б.] течет на север и переходит через горы [Саяны - В. Б.] Еще говорится: эта страна упирается в западную сторону Темных гор [по-хакасски «Хара сын» - Черный хребет, те. Батеневский кряж, являющийся отрогом Кузнецкого Алатау - В. Б.], имеет Золотое море, которое, разделяясь, образует две реки. Одна называется Янхэ (река Барана), другая - Цзяньпинцзицзэхэ» [Кюнер, с. 57.] Под Золотым морем, вероятно, надо подразумевать Телецкое озеро, известное у хакасов и алтайцев под названием Алтын-кёль, т. е. Золотое озеро, из которого вытекает р. Бия [река Кобылица - В. Б.], а впадает Чулушман. От ставки кыргызского правителя Ажо «на юго-восток до хойхуской [т. е. уйгурской - В. Б.] орды считалось 3 ООО ли» или «40 дней пути верблюжьего хода». [Бичурин, 1950, с. 351, 353; Кюнер, 1961, с. 57.] Указанные географические данные полностью совпадают с местонахождением Минусинской котловины.

Историческая топонимия Саяно-Алтая, в частности гидронимы, позволяет очертить приблизительные границы Кыргызской земли. На юго-западе ее территория ограничивалась рекой Киргиз (по-хакасски «Хыргыс суг» - т. е. Кыргызская река) - правым притоком р. Малый Абакан в Западных Саянах, на юге рекой Кургус-сук (по-хакасски «Хыргыс суг») - притоком р. Джой и рекой Кургус-сук (по-хакасски «Хыргыс суг») - правым притоком Енисея в Западных Саянах, на востоке рекой Кургусюл (по-хакасски «Хыргыс чул» - букв. Кыргызский ручей) - притоком р. Амыл и рекой Киргизюль (по-хакасски «Хыргыс чул») - притоком р. Хабык в Восточных Саянах, на севере рекой Кыр-гысджул (по-хакасски «Хыргыс чул») - притоком Среднего Чулыма (в районе г. Назарова), на северо-западе - рекой Киргизюл (по-хакасски «Хыргыс чул») - притоком р. Сереж и рекой Кургусуюл (по-хакасски «Хыргыс чул») - притоком р. Урюп в отрогах Кузнецкого Алатау. [Бу-танаев, 1995, с. 189-191.] Очерченные гидронимами границы совпадают с территорией Минусинской котловины, являвшейся метрополией Кыргызского государства.

Енисейские кыргызы были самым северным народом Азии, входившим в зону средневековой культурной ойкумены. Согласно представлениям арабских географов, за пределами страны кыргызов находились земли мифических народов Гог и Магог. Иногда в арабо-персидской средневековой литературе область «хирхиз» являлась синонимом крайне удаленных пределов земли.

Согласно историческому фольклору хакасов, свое самоназвание кыргызы получили, якобы, от родоначальницы по имени «Хыр хыс» (букв. Седая дева). Среди тянь-шаньских киргизов широко бытует легенда о происхождении их названия от сорока девушек - «кырк кыз». Легенду о происхождении этнонима от сорока девушек, распространенную на Тянь-Шане, в настоящее время хакасы не помнят. Однако еще в XIII вкитайская летопись Юань-ши зафиксировала данные местного фольклора о том, что кыргызы Енисея ведут «свое происхождение с тех пор, как сорок девушек земли Хань [т. е. Китая - В. Б.] вступили в брачный союз с мужчинами Усы [т. е. жителями долины р. Уса, правого притока Енисея - В. Б.] По этому значению (сорок) и назвали свои земли». [Материалы, 2003, с. 53.] Данный сюжет свидетельствует об общих фольклорных традициях енисейских и тянь-шаньских кыргызов, что говорит об их единых истоках.

Историческая принадлежность к народу степной культуры позволяет предположить, что их этноним «кыргыз» слагается из двух формантов: «кыр» - холмистая степь и «гыз» (гуз, огуз) - племя, т. е. степное племя.

Средневековые археологические памятники Хакасско-Минусинского края исторический фольклор связывает с кыргызами, которые оставили после себя многочисленные погребения с каменными насыпями и стелами. Только на территории Хакасии насчитывается более 30 могильников под названием «хырғыс сӧӧктері» - кыргызские могилы или «хыргыс сыыраттары» - т. е. кыргызские кладбища. [Бутанаев, 1995, с. 190-191.] У местного населения они вызывают особое чувство почтения, которое не наблюдается по отношению к татарским (скифским) курганам. Хакасы, поравнявшись с кыргызскими могилами, кланялись и окропляли их вином. Рядом с ними запрещалось ставить юрты, иначе загробные души кыргызов («хыргыс сӱнези»), возмутившись, напустят болезни, от которых можно избавиться только с помощью шаманов. До сих пор средневековые, т. е. домонгольские времена, по-хакасски именуются «хыргыс тузы» - кыргызская эпоха. [Бутанаев, Бутанаева, 1996, с. 36.]

Согласно хакасским историческим легендам и преданиям, кыргызский народ создал здесь свое государство - «Хыргыс хан», ставка правителя которого находилась, по одним версиям, в долине Енисея (р. Ерба, г. Оглахты), а по другим - в долине Абакана (г. Уй-таг). Кыргызы занимались скотоводством и земледелием. Они знали колесный транспорт. В долине р. Камышта находилась древняя каменная дорога, носящая до сих пор имя «хыргыс чолы» - кыргызский тракт.

Кыргызы были воинственным народом. Недаром у хакасов существует выражение «хырғыстын хырғычы» - кыргызская отважность. Таёжные жители Саяно-Алтайского нагорья - северные алтайцы, шорцы и чулымцы, сохранили память о жестоких военных набегах степня-ков-кыргызов на их земли. Существовавший факт господства кыргызов над народами Южной Сибири отразился в шаманской мифологии. По представлениям алтайцев, одним из девяти сыновей небесного владыки Ульгена являлся грозныйКыргыс-хан. Он  считался главным судьей над людьми. [МАЭ, с. 65.]

Кыргызы относились к одному из крупных народов Южной Сибири. В IX в. численность населения Кыргызского государства достигала, по всей видимости, миллиона человек. Китайские источники сообщали: «Народонаселение простирается до нескольких сот тысяч (семейств), строевого войска 80 000» [Бичурин, с. 351.] Если учитывать, что средняя семья кочевника состояла из пяти человек, то численность кыргызов была очень значительной.

Описания антропологического типа средневековых кыргызов в исторических источниках противоречивы. В одних подчеркивается их евро-пеоидность, в других, напротив, монголоидность. «Жители вообще рос-лы, с рыжими волосами, с румяным лицом и голубыми глазами». [Бичурин, 1950, с. 351.] «Люди государства цзянькунь (кыргыз) все рыжеволосы и зеленоглазы. Те, у кого черные волосы и карие зрачки, суть потомки Ли Лина. По этой причине этих людей прозвали «потомки дувэя» [т. е. гуннского наместника - В. Б.] [Материалы, 2003, с. 48.] «У этих людей (кыргызов) волосы светлые (половые), глаза зеленые, растительность на лице рыжая. Те, у кого растительность на лице черная, суть потомки ханьского генерала Ли Лина и его солдат». [Материалы, 2003, с. 32.] Иногда китайские документы прямо утверждали, что «хягасы» являются «по происхождению от Ли-Лина» [Бичурин, 1950, с. 334.] Таким образом, среди кыргызского населения встречались представители как европеоидов, так и монголоидов.

В облике богатырей хакасских героических сказаний отмечаются следующие антропологические черты. Они относились к породе круглоголовых людей, а их ястребиные глаза имели цвет спелой черемухи. «Пусть моя круглая голова ляжет на поле боя, пусть мои черемуховые глаза навсегда закроются», - клянутся герои. Черные волосы, расчесанные на пробор, заплетались из девяти прядей в косу толщиной в колотушку. На знаменитой Сулекской писанице IX в. н.э. изображаются воины с косичками на затылке [Alt-Altaische, 1931, с. 13-14.] Они обладали широкими, как степь, лопатками, имели статное телосложение. Богатыри называют свой народ черноголовым (хара пастығ халых чон), с красивыми черными глазами.

На белом, словно снег, литом лице (сулу мацан ах сырай) красовались горящие, как огонь, глаза и выделялся горячий, как угли, лоб. Брови были в виде разлета крыльев ласточки, нос с небольшой граненой переносицей. Они имели сердца, поросшие шерстью (тӱктіг чӱректері), что свидетельствовало об их бесстрашии. [Бутанаев, Бу-танаева, 2008, с. 44-45.] Таким образом, судя по данным эпоса, древние богатыри имели светлокожую наружность, но с темной пигментацией глаз и волос.

Китайские летописи сообщали, что мужчины страны Хягас горды и стойки. «Храбрые из них татуируют руки себе, а женщины, по выходе замуж, татуируют себе шею». [ Бичурин, 1950, с. 351.] По всей видимости, у кыргызов существовал обычай татуировки или раскраски лица и тела. «Храбрейшие из взрослых мужчин все чернят лицо в качестве отличия. Женщины, выйдя замуж, также чернят (лицо) от уха до шеи», - уточняется в работе Н. В. Кюнера. [Кюнер, 1961, с. 60.] Потомки кыргызов акасы, в традиционной культуре не знали татуировки. Однако при лечении некоторых болезней (молочница, тендавагинит и др.) на руках и груди делали прижигание горящим трутом, клеймо от которого носило хакасское название «тӱӱн». Хакасское слово происходит от древнетюркского термина «тӧгӱн» - пятно, клеймо. [ДТС, с. 579.] Вполне возможно, что в кыргызские времена это слово так же, как и в современном турецком, было связано с понятием татуировки.

Письменные источники не раскрывают родоплеменной состав кыргызского населения. Имеются только указания, что южнее Саян обитало племя эчиков, которое, вероятно, со временем стало частью кыргызского народа. В 709 г. Шад Могилян разгромил союзников кыргызского кагана - эчиков, обитавших в Туве, захватив плацдармы для вторжения в собственно кыргызские земли. В позднее средневековье среди родового состава хакасов уже присутствовали сеоки «ичеге» (сагайцы) и «эчик» (фуюй-ские кыргызы).

Итак, памятники письменности свидетельствуют, что земли, расположенные у северного подножия Кёгменской черни (т. е. Саян), в горно-степных долинах Среднего Енисея, являются древней обителью кыргызов.

По данным исторических и фольклорных источников, кыргызы предстают перед нами как создатели высокой степной культуры. Судя по этническому облику кыргызов, они, несмотря на «перемешивание» с динлинами, сохранили свои своеобразные черты. Вопреки всем перипетиям в исторической судьбе кыргызы смогли сохранить на протяжении столетий свой этнос, культуру, государственность, ведущее положение среди ближайшего этнического окружения, смогли закрепиться на землях Среднего Енисея.

 

 

Источник: Очерки истории Хакасии ( с древнейших времен до современности) / гл.ред. В.Я. Бутанаев; научн.ред. В.И. Молодин.  Абакан. Издательство Хакасского государственного университета им. Н.Ф. Катанова, 2008. - 672 с. Илл.

Опубликовано в История Хакасии

Современная Сибирь - это удивительный мир народов и культур, истоки которого теряются в глубинах человеческой истории. Особое место занимают в нём древние памятники Минусинской котловины. Здесь, на берегах Среднего Енисея, на протяжении многих тысячелетий существовал один из очагов земной цивилизации. На территории Минусинской котловины в течение многих тысячелетий складывались своеобразные культурно-исторические ландшафты с многочисленными вкраплениями древних памятников. Эта естественная «музеефикация» огромного количества древностей стала возможной благодаря уникальным природным условиям и сложившемуся на их основе хозяйственно-культурному типу древних насельников долины Среднего Енисея.

Задолго до земледелия, с которым обычно связывают появление «очеловеченного» ландшафта, началось формирование культурной среды обитания древних южносибирских этносов. На начальных этапах, в эпоху каменного века, воздействие человека на природное окружение было не слишком заметным. Однако, при переходе племён Минусинской котловины к скотоводству и земледелию в III тысячелетии до н.э. местные степи постепенно стали покрываться многочисленными «городами» мёртвых. Они появились в условиях производящего хозяйства, когда роль человека в жизни Земли чрезвычайно возросла. Традиционные виды хозяйственной деятельности, такие, как скотоводство, не подвергали природно-антропогенные ландшафты сколько-нибудь заметному изменению, хотя отдельные участки степи испытывали, очевидно, на себе отрицательные последствия от интенсивного выпаса скота. Динамическое равновесие между ландшафтом и человеком восстанавливалось естественным путём, пограничная полоса между ними не имела чёткого абриса. Это была своеобразная экологическая ниша, в которой жили и осуществляли свою жизнедеятельность различные этносы. Первое, что бросается в глаза при знакомстве с археологическими комплексами Минусинской котловины, - их непохожесть друг на друга. Да, все они археологические памятники, но на этом сходство, в основном, и кончается.

Каждый из них принадлежит к определённому кругу древних культур, нашедших своё воплощение в традиционном культе предков, идущем из глубины веков. Священные могилы, а также души умерших выступали, согласно древним верованиям, стражами родовой территории. Своим присутствием они очерчивали пространство, занимаемое определённой родовой общиной, охраняли и берегли его. Особое место среди этих погребальных комплексов занимают памятники тагарской (скифской) культуры -величественные курганы, относящиеся к I тыс. до н.э. Их уникальность заключается в том, что из-за особенностей местного климата они во время раскопок находились, практически, в том же состоянии, что и при их создании. Это позволило археологам вступить в своеобразный диалог с поколениями людей, казалось бы, навсегда затерявшихся в неведомых глубинах прошлого, духовный опыт которых был зашифрован в таинственных мегалитах - огромных сооружениях из камня. Очарование древностью испытывает каждый человек, посетивший в Хакасии «долину царей» - Салбык-ское урочище, где в радиусе 5 км насчитывается более 50 громадных курганов. Сегодня, благодаря раскопкам Большого Салбыкского кургана, известно, что в этом урочище тагарцы хоронили вождей и других особо важных людей. Поэтому размеры курганов, очевидно, зависели от степени знатности умершего. Власть, отчуждающаяся от народа, пропагандировала и утверждала себя и своё могущество монументальностью погребальных сооружений и пышностью погребального обряда.

Курган нёс в себе определённый образ, в котором воплощались мировоззренческие, эстетические воззрения и вкусы его создателей. Вид величественного кургана, далеко видного в степи, должен был породить у человека, его созерцающего, определённые эмоции: впечатление торжества или величия, вызывающее чувство подавленности и благоговения. Именно такие задачи выполняли земляные пирамиды, сооружённые в различных частях Минусинской котловины и за её пределами. Они производили неизгладимое впечатление на сознание и чувства людей тагарской эпохи. Ещё один памятник этой эпохи - грандиозная постройка в Барсучьем логу. По всей видимости, курган является захоронением племенного вождя, строительство которого осуществлялось ещё при его жизни. В пользу версии о погребении здесь очень важной для древнего народа персоны говорят размеры и необычность этого курганного захоронения. Его площадь составляет 250 кв. м (50 м х 50 м), а первоначальная высота - 10 м. Ограда кургана выложена из мелких камней, вертикальных плит и гравированных стел.

Сама постройка остаётся загадкой. При её возведении были использованы в качестве строительного материала плиты из более древних могильников. По какой-то причине северная сторона ограды преднамеренно была выполнена с наклоном почти в 45 градусов. Дополнительные элементы конструкции специально фиксируют именно такой угол наклона. Почему так было сделано - пока неизвестно.

Описания древних захоронений говорят о том, что тагарцы постоянно подвергались воздействию культа великих предков и семейно-родовых святынь и покровителей, культа солнца и небесного огня, растительных сил природы. Культ предков у тагарцев представлял собой поклонение умершим мужчинам - сородичам и отражал социальную структуру татарского общества.

Деяния предков, транслируясь посредством вещной формы памятников прошлого, внедрялись в сознание людей через традиции, фольклор, погребальные сооружения и ритуалы, прикладное искусство, наскальные рисунки. Отношение к могилам предков выполняло роль моральных регуляторов общественной жизни, не выходящих за пределы рода или племени.

Конечно, отношение к могилам не было однозначным в различные исторические эпохи, но наряду с этим у него была общая подоснова -страх перед мёртвыми, «чужими» или «своими». Эта боязнь, наряду с определёнными этическими нормами и представлениями, способствовала сохранению памятников от разграбления своими и чужими кладоискателями, но лишь в какой-то степени, лишь до определённой поры. Сами тагарцы хоть и грабили в массовом порядке могилы своих предшественников «карасукцев», привлечённые огромным количеством бронзовых вещей в карасукских погребениях XIII—VIII вв. до н.э., однако опасались ограбления собственных могил. Для мёртвых они выкапывали глубокие ямы, закрывали их прочными деревянными накатами, над могилой возводили массивные каменные сооружения и обкладывали их дерном. Все сооружения помещались внутри монументальных каменных оград. Именно эти внушительные курганы стали много позже «жертвами» искателей золота.

Ярким проявлением одухотворённого, чувственного отношения человека к миру был не только культ умерших предков, но и культ священных гор и скал, широко распространённый среди южносибирских народов. С каменного века и до наших дней в Хакасско-Минусинской котловине существует народная традиция рисовать или выбивать на скалах и камнях различные рисунки. Они всегда привлекали внимание многих людей. По-разному истолковывалось их происхождение. Некоторые называли скальные плоскости, покрытые рисунками, «писаными камнями», принимая их за древние письмена. Для жителей же Минусинской котловины писаные камни были священными местами обитания духов, среди которых особым почитанием пользовался «таг ээзи» - хозяин гор.

Да и сами рисунки часто объясняются как творчество духов. Связь родовой общины с определёнными представлениями о мире отмечалась, например, финским учёным А. М. Кастреном. В своём путевом дневнике, датированном серединой XIX века, он описывает, как минусинские татары [хакасы - В. Б.] собираются для свершения своих празднеств и религиозных обрядов у подножия писаных скал.

На сегодняшний день собраны сведения более чем о 100 писаницах Минусинской котловины. Содержание рисунков различно, помимо ритуально-магических и мифологических, выбиты и бытовые рисунки. Среди исследователей нет единого мнения о природе этих памятников. Диапазон суждений достаточно широк: от утверждения их произведениями древнего искусства до признания за ними лишь роли средства общения, «информационного обеспечения» первобытной общины. Очевидно, правы обе стороны, так как писаницы, выступая средством познания мира, а также средством общения, демонстрируют нам художественные образцы связи человека и мира, которые с полным правом могут быть отнесены к области искусства.

На самых древних из них, относящихся к эпохе каменного века, бросается в глаза совершенное отсутствие изображений человека. Всю скальную плоскость заполняет образ могучего зверя, который поражает своей монументальностью и реалистичностью. Как отмечал исследователь каменного века академик А. П. Окладников: «Дикий охотник был совершенно чужд нашему представлению о власти человека над миром и превосходстве его над зверем. Напротив, согласно его взглядам, зверь не только равен охотнику, но и гораздо мудрее, сильнее и могущественнее человека. Охотник поэтому вовсе не побеждает убиваемое животное благодаря своей собственной ловкости, уму и силе или остроте своего оружия, а только лишь пользуется его добровольным согласием и готовностью предоставить в распоряжение человека собственное тело». Даже там, где эпизодически на скальных плоскостях обнаруживаются человеческие фигурки, они только подчёркивают общее впечатление силы и величия звериных образов. Зверь всегда могуч и монументален, человек же показан маленьким и жалким.

От плоскостей каменного века, где доминирует образ могучего зверя, наскальное искусство эволюционирует к полному господству человека в сюжетах позднего бронзового и железного веков, что связано, очевидно, с духовной переоценкой мира и своего места в этом мире со стороны человека, перераспределением тех социальных «ролей», которые он отводил для себя. Данную черту древнейших писаниц Южной Сибири давно уже заметил и выразил в своих работах И. Т. Савенков - один из глубоких знатоков наскального искусства Сибири. Сравнивая древние писаницы каменного века с наскальным искусством эпохи бронзы и железа, он писал следующее: «Рисунки звероловов и древних пастухов отличаются отсутствием человека. Они по-гомеровски отражали внешний мир, а но-вокопёнские, так называемые, «иероглифические» - нет [писаница близ села Копёны - В. Б.] Они имеют всего чуть ли не две фигуры лошади, а остальное - люди, люди и люди, мужчины и женщины, тамги, тамги и тамги, т. е. тавры, тавры и тавры, шаман с бубном и колотушкой, ещё шаман с бубном, человек в круглой шапке с кистью, человек в шапке с длинными ушами и т. д.».

Эту особенность средневековых писаниц Хакасии отмечал в своём путевом дневнике и И. Р. Аспелин - руководитель финской археологической экспедиции 1887-1889 гг. Большое впечатление произвело на финских археологов знакомство со знаменитой ныне Сулекской писаницей. Вот что можно было прочесть в их заметках: «... Ещё радостнее была находка выше названной скалы «Писаная гора» у Суле-ка, которая, правда, называется в литературе, но значение которой как древнего культурного памятника до сих пор недостаточно признано». Время подтвердило правоту мысли, высказанной И. Р. Аспелиным. Позднейшая расшифровка древних знаков указывала на то, что с Су-лекскими горами на Чёрном Июсе были связаны сложные мистические представления древних хакасов, здесь вершились торжественные религиозные обряды.

Путешественники отдают должное искусству гравировки на камне древних мастеров и сравнивают его с искусством средневекового Ирана эпохи Сасанидов. Значение подобных реликтов древнего прошлого трудно переоценить. Являясь органичным элементом окружающего этнос ландшафта, писаницы воспринимались как необходимое условие существования этнических групп. Под влиянием привычного природного и культурного окружения вырабатывались и закреплялись в сознании людей определённые стереотипы поведения (традиции), определённые черты этнического характера, этнической психологии. Погребальные сооружения, каменные изваяния, петроглифы (писаницы), древние поселения и святилища - весь этот неповторимый мир древнего бытия человека составляет неоценимую сокровищницу древнего искусства Хакасии и не только. «Нам и нашим потомкам от людей, живших в древности, - отмечал художник В. Ф. Капелько, - досталась богатейшая и древнейшая коллекция искусства - это гигантский вклад в копилку духовной культуры». Одновременно с этим - это предметная форма жизненного опыта, посредством которой осуществлялись хранение и передача этого опыта новым поколениям людей.

Если попробовать подвести какой-то предварительный итог сказанному, то, наверное, можно отметить следующее. Включение памятников прошлого в культурно-историческую среду обитания народов, населявших Минусинскую котловину в древности, характеризовалось особой формой культурного наследования. Характерная для древнего мифологического сознания неопределённость понятий «прошлое» и «настоящее» порождала эффект присутствия всего во всём, прошлого в настоящем и наоборот. Мёртвые крепко «держали» живых, и это было вполне естественно в понимании человека того времени. В последующие исторические эпохи, вплоть до наших дней, начинает набирать силу процесс отчуждения древностей от их создателей и почитателей. И хотя для многих коренных жителей Минусинской котловины памятники прошлого ещё сохраняли свою общественную значимость и ценность, как факторы, духовно консолидирующие этнос, эта линия развития отношений между человеком и его историческим прошлым всё больше превращалась в нисходящую, угасающую во времени.

Огромные социально-экономические сдвиги, которые переживает современное человечество, привели к окончательной ломке и исчезновению исторически сложившихся культурно-хозяйственных типов населения Земли, к возникновению глобального, планетарного характера человеческой деятельности. Особенно это сказывается в Сибири, где безудержное освоение всё новых территорий остро поставило на повестку дня старый, наболевший вопрос о нашем отношении не только к отдельным памятникам истории и культуры, но и к природно-антропогенным системам в целом. Давно известно, что культурноисторические ландшафты выступают в роли естественной среды обитания любого этноса и обладают мощным постоянным воздействием на сознание и психику людей. Но для многих специалистов, занятых сегодня хозяйственной деятельностью, сибирские просторы - это, прежде всего, огромные пустынные пространства, удобные для размещения различных хозяйственных комплексов. Принятие субъективных, необоснованных решений в этой области привело к катастрофическому разрушению не только природной, но и культурноисторической среды, к массовой гибели памятников прошлого.

По сути дела, сегодня в Южной Сибири на наших глазах разворачиваются последние акты исторической драмы - окончательное исчезновение с лица земли неповторимых культурно-исторических ландшафтов древнего культурного наследия. И если что-либо ещё можно спасти, то речь идёт о создании специальных музеев-резерватов, где могли бы существовать небольшие участки прежних культурно-исторических ландшафтов, уничтоженных в процессе тотального «преобразования» окружающей среды.

Изменение культурно-исторического ландшафта воспринимается хакасским народом трагически. Как отмечает В. Я. Бутанаев, «уничтожение памятников старины и запахивание древних пастбищ ведут к «духовному геноциду» этноса. Для возрождения духовной культуры народа необходимо сохранение исторической и духовной среды обитания».

 

Источник: Очерки истории Хакасии ( с древнейших времен до современности) / гл.ред. В.Я. Бутанаев; научн.ред. В.И. Молодин.  Абакан. Издательство Хакасского государственного университета им. Н.Ф. Катанова, 2008. - 672 с. Илл.

Опубликовано в История Хакасии

В начале I века нашей эры территория Минусинской котловины попадает в прямую зависимость от кочевых империй Центральной Азии -Гуннской империи, Жужаньского каганата и т.д. В это время прослеживается появление немногочисленного монголоидного компонента среди населения. Пришельцы в курганах занимают, как правило, «почетные» места, что свидетельствует об их привилегированности в обществе.

У таштыкцев интенсивно развиваются традиции, начало которым было положено еще в тесинский период - это мумификация и кремация покойных, а также обычай изготавливать гипсовые и глиняные погребальные маски, изображавшие лица покойных. Зафиксировано несколько случаев, когда на лицо умершего человека европеоидного типа накладывалась маска, в общем отображающая действительные контуры лица, но с очень заметными признаками монголоидности - скорее всего в данном случае мы видим демонстрацию своеобразной моды на монгольский тип лица - такие лица были у правителей.

Изменяется конструкция погребальных сооружений, теперь курганы представляют собой каменные платформы подквадратной, реже округлой формы, под которыми размешались погребальные бревенчатые склепы. В склепе хоронилось несколько десятков человек. Покойные погребены по обряду кремации. Прах зашит в кожаный или тканевый мешочек, который помещен в могилу. На мешочек клалась погребальная маска либо сам мешочек помещался внутрь маски-бюста. Реже встречаются и покойные, погребенные по обряду трупоположения, преимущественно это женщины.

Неподалеку от кургана сооружались небольшие жертвенники, на которых проводились пропициальные (поминальные) обряды и тризны.

Они представляют собой невысокие камни-стелы, вкопанные вертикально в землю. Перед ними ставились горшки с пищей и клалось мясо животных. Как правило, количество жертвенников совпадает с количеством погребенных в склепе.

Продолжается традиция сооружения фунтовых пофебений. Но происходит изменение представления о престижности по сравнению с тесинским периодом. Если в тесинское время различие в пофебальной традиции между курганами и фунтовыми могилами определялось этнической принадлежностью их строителей, то теперь склепы однозначно представляются как престижные погребения, а фунтовые могилы - как рядовые.

Грунтовые кладбища имеют протяженность до 300-500 метров, локализуются как отдельно от склепов, так и вместе с ними, заполняя свободное пространство. Для могил выкапывались фунтовые ямы глубиной от 1 до 2 метров. На дно устанавливался небольшой деревянный сруб высотой в 30-50 см. Сверху он плотно перекрывался поперечными бревнами. Иногда на поверхности возводился небольшой земляной холмик, облицованный плитками песчаника. После обрушения сгнивших бревен перекрытия такая могила ничем не выделялась на дневной поверхности.

Захоронения осуществлялись преимущественно в теплое время, с весны по осень. Хоронили тело умершего, либо мумию, либо предварительно сожженный и помещенный в «куклу-манекен» прах человека. Встречаются парные пофебения, представленные в первую очередь женским скелетом и кремированными останками, предположительно, мужчины. Судя по плохой сохранности скелетов, большинство погребенных хоронились после частичного истлевания плоти.

Для сохранения тела умершего до пофебения его тело мумифицировали. Эта операция включала трепанацию черепа и обмазывание гипсом головы. Тело подвергалось бальзамированию с извлечением внуфенних органов.

У некоторых мумий сохранились волосы, что позволило восстановить прическу населения таштыкской эпохи. Волосы заплетались в косу, которую носили и женщины, и мужчины. Женщины помещали ее в берестяной накосник, который прикреплялся на затылке деревянными или костяными булавками. Вариантом женской прически служила косичка с на-косником на затылке, на которую наматывали дополнительные волосы, создавая большой узел. Такая прическа закреплялась шпильками и могла возвышаться над головой до 10 см.

Мужчины носили заплетенные на темени косы, волосы на висках и затылке были выбриты или коротко осфижены.

Анализ материалов из склепов и фунтовых могил позволяет нам достаточно полно восстановить одежду таштыкцев. Нижняя одежда была сшита из шерстяных тканей. Верхняя одежда шилась из меха и кожи. Поверх рубахи надевалась распашная куртка с узкими рукавами и стоячим воротником, изготовленная из овчины мехом внутрь. Борта, полы и ворот обшивались кожей.

Поверх куртки надевали шубу из овчины мехом внутрь или наружу, ворот и борта отделывались пушниной. Полы не запахивались, а завязывались ремешками встык. Поверх шубы надевался нагрудник с завязками вокруг шеи.

На ноги надевали длинные меховые напускные штаны, завязывавшиеся ремешками у пояса, под пахом и под коленом. Обувь представляла собой туфли с гетрами или меховые сапоги, доходящие до колен.

Для украшения головы таштыкцы использовали накосники, серьги, булавки. Шейными украшениями были гривны и ожерелья из бус и подвесок. В качестве подвесок также использовались миниатюрные бронзовые котелки, но чаще всего встречаются подвески и бляшки в виде фигурок различных животных. Наиболее многочисленными украшениями являются плоские, силуэтные изображения парных конских головок, повернутых в противоположные стороны.

Население таштыкской культуры вело более оседлый образ жизни, чем население любой другой из культур на территории Минусинской котловины. Об этом свидетельствуют различные археологические находки: первое место среди домашних животных занимает корова, более приспособленная к пастбищным условиям, чем перекочевкам. На поселениях таштыкской культуры иногда встречаются кости свиньи - животного совершенно оседлого. В могилах и на поселениях таштыкской культуры встречаются остатки зерна, да и сами поселения встречаются чаще и их культурный слой богаче, чем у других культур.

По всей видимости, именно таштыкской эпохе принадлежит большее количество древних оросительных систем, распространенных по всей территории степей Минусинской котловины. Массовые находки орудий земледелия говорят нам о высоком уровне развития сельского хозяйства и широком распространении земледелия среди местного населения.

Достаточно хорошо изучены и таштыкские жилища - они представляли собой каркасные, круглые в плане сооружения, близкие к жилищам этнографических хакасов - каркасной юрте. Отличало их от юрт, пожалуй, только наличие центрального опорного столба.

Население таштыкской культуры освоило массовое производство железа. Теперь этот металл вытесняет все другие материалы для изготовления орудий труда (бронза, камень, кость). На каждом поселении таштыкской культуры можно найти огромное количество железной крицы и шлаков. Вполне возможно, как следует из китайских летописей, население таштыкской культуры поставляло железо на внешний рынок, а также в качестве дани гуннскому императору.

Изменения произошли и в керамическом производстве. Многими исследователями отмечалось, что переход общества от бронзы к железу непосредственно влияет на качество керамической посуды. Керамика бронзового и раннего железного века, как правило, отличалась высоким качеством. Тщательно отмученная глина, хорошо подобранный мелкий отошитель, зачастую шамот (толченые черепки глиняной посуды), равномерный обжиг позволяли готовить в таких сосудах пищу на открытом огне. Это была прочная, надежная посуда, зачастую украшенная различным орнаментом.

С появлением железа, а вернее, с массовым его освоением, когда металл перестает быть дорогим приобретением, население начинает переходить к железным котлам - такая посуда служит годами и ее эксплуатационные характеристики гораздо выше, чем у керамики. Этот факт и приводит к определенному регрессу технологии изготовления глиняной посуды. Качество посуды перестает быть доминирующим фактором и поэтому горшки таштыкцев - это толстостенная, небрежно вылепленная, зачастую неравномерно обожженная керамика банковидной формы, а также кубки и котловидные сосуды.

Совершенствуется военное дело. Появляются трехлопастные дальнобойные наконечники стрел, металлические защитные доспехи, шлемы, палаши, мечи. Наскальные изображения таштыкской культуры демонстрируют нам большое количество батальных сцен с участием легко и тяжеловооруженной пехоты и конницы. Особое внимание следует уделять изображениям тяжеловооруженных всадников с длинными копьями, конец которых венчает флажок-бунчук - это боевой штандарт отряда, что свидетельствует о наличии строгого деления войска на подразделения.

На формирование таштыкской культуры оказали большое влияние монголоидные группы населения, пришедшие в Минусинскую котловину со своими сложившимися традициями. Вновь прибывшие племена были, по-видимому, тюркоязычными и в культурном отношении стояли близко к гуннам. Согласно китайским источникам, в 49 г. до н.э. шаньюй северных гуннов Чжичжи разбил гяньгуней, проживавших в северо-западных владениях его державы, и остался в их землях. Вероятно, гяньгуни и были теми чужеземцами, которые появились на Среднем Енисее. Какое-то время памятники пришельцев сосуществуют с памятниками таштыкцев, но в процессе ассимиляции побеждает культура гяньгуней, называемая культурой енисейских кыргызов.

 

Источник: Очерки истории Хакасии ( с древнейших времен до современности) / гл.ред. В.Я. Бутанаев; научн.ред. В.И. Молодин.  Абакан. Издательство Хакасского государственного университета им. Н.Ф. Катанова, 2008. - 672 с. Илл.

Опубликовано в История Хакасии

Назван по месту раскопок эталонного памятника в районе села Тесь по р. Туба Минусинского района Красноярского края.

Период с появления на территории ХМК тесинской культурной традиции и до формирования новой таштыкской культуры разными исследователями назывался по разному - тесинский этап тагарской культуры, тагаро-таштыкский переходный этап, тесинская культура. Для удобства восприятия мы предлагаем название «тесинский переходный период». Данное понятие наиболее полноценно определяет особенности эпохи, характеризующиеся наличием двух различных сосуществующих культурных традиций, местной и пришлой, в слиянии образовавших таштык-скую культуру.

Пришельцы, как уже было сказано, принесли на нашу территорию технологию обработки железа. Но кроме этого, появление нового компонента населения привело к появлению новой погребальной традиции -фунтовых пофебений с традицией сожжения мужчин. Продолжает существовать позднетагарская традиция сооружения родовых склепов, количество пофебенных в которых увеличивается, что является продолжением тенденции, заложенной в тагарское время. Население тесинского периода освоило навыки простейшей мумификации тел. Спорным является вопрос о генезисе традиции мумификации и влиянии на нее со стороны сопредельных территорий. Возникновение этой традиции может быть как напрямую связано с территорией Алтая, где в пазырыкской культуре нам известны находки мумифицированных тел покойных, так и являться конвергентной инновацией тесинского периода - результатом развития традиции сооружения долговременных родовых склепов. Нельзя офицать и импорт самой идеи возможности мумификации покойных.

Благодаря использованию методов простейшей мумификации склепы тесинского периода смогли вмещать большее количество погребенных. В некоторых случаях их число достигало 300 пофебенных.

Также очень часто тесинцы для пофебения своих сородичей пользовались более древними курганами, в насыпи которых они выкапывали могилы и попросту выкидывали останки из древних пофебений и хоронили своих покойных. В традицию вошел фабеж древних могил. Большая часть офабленных в древности курганов Хакасии - дело рук тесин-цев. Знаковым становится пренебрежительное отношение к умершим, проявляющееся в пофебальных традициях тесинцев. В частности это воровство строительного материала с древних курганов, как уже было сказано, фабеж могил, захоронение сородичей в различных «неудобных» позах. Зафиксирован случай, когда тесинцы, раскопав тагарский курган и разфабив содержимое деревянного склепа, выкинули оттуда останки покойных и устроили там свое жилище-полуземлянку.

Во время раскопок раннетагарского кургана отрядом Хакасской археологической экспедиции в пристроенном с востока к основной офаде маленьком детском каменном ящике было найдено пофебение взрослого мужчины. Покойный лежал на животе с сильно подогнутыми ногами, вывернутыми ступнями. Голову покойного участники похорон «насадили» верхней челюстью на плиту стенки ящика. Несмотря на такое, казалось бы, пренебрежительное отношение к покойному, погребальный обряд был соблюден - в ногах пофебенного лежал керамический сосуд, по всей вероятности, с жертвенной пищей. В 10-15 см глубже уровня пофебения, под вышеописанным покойным лежали останки подростка 14-15 лет.

Тесинцы занимались преимущественно скотоводством, хотя в это время имеются и свидетельства дальнейшего развития земледелия.

Пофебальные памятники тесинского времени на территории Хакасско-Минусинского края очень разнообразны по конструктивным особенностям надмогильных и внуфимогильных консфукций, обрядности, составу и облику инвентаря. По всей видимости, это обусловлено песфо-той этнической картины эпохи.

Среди надмогильных консфукций всфечаются большие земляные насыпи с прямоугольной каменной офадой, фунтовые могилы и каменные ящики, впускные захоронения в насыпях и офадках предшествующих культур. Внутримогильные консфукций представлены бревенчатыми срубами с полом, потолком, накатом и дромосом; низкими срубами и рамами; одинарными или двойными каменными ящиками.

В могилах встречаются астрагалы овец. Некоторые из них просверлены или спилены. В одном из тесинских захоронений был обнаружен набор из 15 левых и 20 правых асфагалов, среди которых было по одному просверленному и одному спиленному (Худяков, 1987а, с. 132). Некоторые исследователи утверждают, что в тесинских могилах нет остатков мясной пищи (Пшеницина, 1979, с. 84). Однако в отдельных пофебениях находили ребра коровы, позвонки, ребра, черепа и нижние челюсти овец. Они могут относиться к заупокойной пище.

Новыми видами обрядности можно считать мумификацию и изготовление пофебальных масок, кремацию на стороне, частичное захоронение. Большинство новаций в пофебальной обрядности связаны с ее эволюцией, необходимостью сохранения тел умерших или их останков в течение какого-то времени до момента захоронения. С этим связана фе-панация черепов, мумификация, изготовление погребальных масок, вторичные и частичные захоронения, сожжение склепов и частичное сожжение в могилах. Существенной привнесенной извне новацией может считаться только обряд кремации тела умершего на стороне.

Всфечаются коллективные захоронения по обряду фупоположения в склепах; фупповые, парные и одиночные пофебения по обряду ингума-ции в каменных ящиках, низких срубах и рамах, фунтовых ямах, впускных захоронениях. Отмечены также вторичные пофебения, парциальные (частичные) пофебения, кремация в могиле и на стороне, мумификация и изготовление пофебальных масок и «глиняных голов». Различно положение пофебенных и их останков в могилах, их ориентация, состав инвентаря и костей животных.

Среди орудий труда выделяются ножи, топоры, тесла, шилья, иглы, проколки, игольники и оселки. Украшения представлены пастовыми бусами, золотыми серьгами, подвесками, бронзовыми зеркалами и т.д.

В памятниках тесинского времени обнаружены бронзовые ажурные поясные пластины, пряжки и кольца с изображениями быков, лошадей, поединков лошадей, борьбы хищника с драконом и другими сюжетами, характерными для хуннской торевтики и звериного стиля. По всей видимости, престижные элементы военно-дружинной культуры были заимствованы тесинским населением у хуннов. [Худяков, 2003, с. 165-169.]

В начале I в. н.э. на основе компонента тесинского и остатков татарского населения складывается новая археологическая культура -таштыкская.

 

Источник: Очерки истории Хакасии ( с древнейших времен до современности) / гл.ред. В.Я. Бутанаев; научн.ред. В.И. Молодин.  Абакан. Издательство Хакасского государственного университета им. Н.Ф. Катанова, 2008. - 672 с. Илл.

Опубликовано в История Хакасии

В III в. до н.э. на территории Центральной Монголии складывается этнополитический союз гуннских племен (хунну, сюнну), выросший в мощную кочевую державу (209 г. до н.э. - 216 г. н.э.). В археологическом плане это была «культура плиточных могил» - ранний этап самобытной гуннской культуры.

Ученые, посвятившие гуннам свои исследования, относят их к прототюркам. По мнению М. Рамстедта, их язык отражал состояние алтайских языков, когда тюркские еще не отделились от монгольского. Согласно сведениям китайских источников II—IV вв. н.э., язык гуннов был одинаковым с языком «гаогюйцев», т. е. предков уйгуров. По всей видимости, этноним «гунн» (хунну) восходит к тюрко-монгольскому термину «хун» (монг.) или «кӱн» (тюрк) - народ.

В 209 году до н.э., устранив с престола своего отца шаньюя Туманя, Модэ совершает государственный переворот и объявляет сам себя правителем - шаньюем [Кляшторный, 1982, с. 169-170.] Он проводит важнейшие реформы своего государства. Великие реформы Модэ превращают патриархальное племя в военную державу гуннов и определяют ее будущее. На землях, находившихся восточнее гуннских владений, он разбил племена дунху, на западе «прогнал» юэчжей, на юге захватил Ордос и все земли, ранее уступленные его предшественником китайской империи Цинь. «При Модэ Дом Хуннов чрезвычайно усилился и возвысился, покорив все кочевые племена на севере, на юге он сделался равным Срединному Двору». [Бичурин, 1950, с. 48.] По сведениям ханьских источников, Модэ к 201 г. до н. э. на севере покорил «владения Хуньюй, Кюе-ше, Динлин, Гэгунь и Цайли, посему-то старейшины и вельможи повиновались Модэ-шаньюю и признавали его мудрым». [Бичурин, 1950, с. 50.] К этому времени относится распространение памятников гуннской культуры на территорию Монголии, Забайкалья, Саяно-Алтая, Восточного Туркестана. По мнению ряда исследователей, эти события, упомянутые в ханьских источниках, имеют непосредственное отношение к истории кочевых племен, обитавших на территории Саяно-Алтая.

Находки гуннской гончарной керамики, бронзовых изделий, кладов с украшениями, характерных для гуннской культуры, известны в Минусинской котловине. В основном они происходят из здания китайской архитектуры на р. Абакан, которое считается замком гуннского наместника [Кызласов, 1992, с. 54.] На левом берегу реки Абакан у пос. Чапаево, в 8 км. от г. Абакана, в 1940 г. были обнаружены остатки монументального сооружения. Выяснилось, что это был дворец площадью 1500 кв. м., с глинобитными стенами и четырехскатной крышей, покрытой черепицей. На черепице имеются китайские иероглифы, которые содержали пожелания благополучия для того, кто жил в этом дворце, и указывали на принадлежность его какому-то административному лицу. На всех черепицах был написан один и тот же текст: «Сыну неба тысячу осеней и десять тысяч лет вечной радости без горя». Дворец датирован в целом эпохой династии Хань (206 г. до н.э. - 220 г. н.э).

Исследователи памятника В. П. Левашова и Л. А. Евтюхова связывали его с резиденцией плененного гуннами китайского полководца Ли Лина и датировали I в. до н.э. [Евтюхова, Левашова, 1946, с. 82.] Данную версию поддержал С. В. Киселев, а в дальнейшем - Л. Р. Кызласов [Киселев, 1949, с. 268; Кызласов, 1960, с. 164.] Однако имеется и другое предположение о постройке гуннского дворца позже, в 1 в. н.э., в эпоху правления Ван Мана.

Особенности дворца указывают на то, что он построен по принципам китайской архитектуры - с черепичной кровлей, подпольным духовым отоплением. Большинство найденных в нем предметов также китайские, привозные, хотя встречаются и гуннские предметы. Видимо это остатки здания, построенного китайскими мастерами для китайского вельможи в ханьское время.

Двери центрального зала были украшены массивными бронзовыми литыми ручками - личинами в виде рогатого горбоносого чудовища в трехрогой тиаре (короне), с бакенбардами, усами и оскаленными зубами. Подвижное кольцо для открывания двери было вставлено в его нос. Всего найдено четыре таких ручки. Они относятся к южносибирскому производству личин. При рассмотрении этих предметов бросаются в глаза характерные особенности европеоидного типа лица, чем они сильно напоминают некоторые погребальные маски таштыкской культуры. [Кызласов, 2001, с. 5.]

Гунны в 99 г. до н.э. «покорившегося им китайского полководца Ли Лин возвели в достоинство западного Чжуки-князя» и поставили наместником в стране Гяньгунь. [Бичурин, 1950, с. 351.] Знаменитый китайский полководец Ли Лин был женат на дочери шаньюя и, вероятно, жил в этом дворце, возведенном китайскими зодчими. От потомства Ли Лина вели свою родословную кыргызские ханы и императоры Танского Китая. До наших дней дошло его стихотворное описание своей жизни на чужбине в стране Гяньгунь. «Весь день я не вижу никого, одно отродье лишь чужое. В кафтане кожаном и юрте войлочной, чтобы защитить себя от ветров и дождей. Вонючая баранина, кумыс - вот чем свой голод, жажду я утоляю. Я ночью уже спать не могу и, ухо склонив, слышу где-то вдали переливы свистулек кочевников. Здесь кони пасутся и жалобно ржут, так звонко и резко в своих табунах».

Судя по датировке Абаканского дворца, гунны подчиняли племена Саяно-Алтая более 200 лет, начиная с конца III в. до н.э. и до I в. н.э.

В Гуннском государстве действовали законы на основе обычного права. Например, законы гуннов гласили: «Тот, кто вытащит меч - фут, наказывается смертью», т. е. подлежали смертной казни люди, готовые угрозами пустить в ход оружие. Аналогичные установки, напоминающие материалы уголовных дел гуннов, находятся среди фольклора современных тюрко-монгольских народов. Хакасская пословица - «Лезвие холодного оружия имеет пять четвертей, наконечник стрелы имеет десять четвертей» - утверждает, что нельзя играть с оружием. На наш взгляд, гуннская фраза и хонгорская пословица говорят об одном и том же, т. е. нельзя хвататься за нож, говоря: «Вот сейчас зарежу», - ибо когда-нибудь это может произойти, так как предметы одухотворяются. В оружии обретаются духи-владетели предметов. Такое же представление существовало у бурят, которые утверждали, что «Чем-нибудь острым нельзя замахиваться на человека, так как, к несчастью, оно может вытянуться и заколоть». [Бутанаев, Бутанаева, 2008, с. 196.] Вероятно, древние законы гуннов III в. до н.э. сохранились в фольклоре народов Центральной Азии и отражают раннее состояние права по отношению к оружию.

Гунны являлись шаманистами. Например, во время боевого похода гуннские предводители приказывали шаманам «связывать ноги лошадям, чтобы вызвать ответное схожее действие, парализовать коней противника, лишить их возможности двигаться». [Кычанов, 1997, с. 32.] Такое суеверие до сих пор бытует у хакасов. В том случае, когда лошади или коровы заночуют в степи и хозяин не может их найти, применяли охранительную магию. Дома завязывали рукава мужской шубы, дабы у воров онемели руки. Поясом стягивали вместе голенища сапог, чтобы спутать ноги скота и парализовать его дальнейшее движение. Затем втыкали в порог или в правый косяк двери нож или открытые ножницы, чтобы пасть хищных зверей при попытках схватить скот испытывала боль. В завершение читали заклинание: «Пусть скот, оставшийся в степи, переночует невредимым!». [Бутанаев, 2003, с. 57.] Указанные магические приемы использовались кочевниками с гуннских времен.

Территория Минусинской котловины очень богата месторождениями меди. Они легкодоступны для обработки, в отличие от железных руд, находящихся в основном в глубине тайги. Возможно, это стало причиной того, что тагарцы до самого конца своей культуры практически не пользовались железом, тогда как на всей территории Центральной Азии население, начиная с V века до н.э., переходит от употребления бронзы к железу. То, что в быту не имело столь значимых различий, проявилось в военном деле - если сравнить бронзовый и железный нож, трудозатраты по их производству, то особой разницы между ними не будет. Но когда речь идет о сравнении бронзовых и железных кинжалов, мечей, а в первую очередь наконечников стрел и оборонительной экипировки, разница становится принципиальной. Скорее всего, железное оружие позволило южным пришельцам подчинить себе сильные татарские племена и с этого времени на территории Минусинской котловины начинается история тесинского переходного этапа.

 

Источник: Очерки истории Хакасии ( с древнейших времен до современности) / гл.ред. В.Я. Бутанаев; научн.ред. В.И. Молодин.  Абакан. Издательство Хакасского государственного университета им. Н.Ф. Катанова, 2008. - 672 с. Илл.

Опубликовано в История Хакасии

Названа по месту раскопок эталонного памятника на острове Тагарский у д. Селиваниха рядом с г. Минусинском.

Начиная разговор о тагарской культуре, стоит вспомнить, что 90 % всех курганов, которые мы видим, совершая путешествия по нашему краю, относятся именно к этому времени. Это не значит, что этих памятников больше, чем в других культурах, просто курганы тагарского времени отличаются большими размерами и высокими каменными стелами по углам и стенкам ограды.

Природные условия края, ограниченная площадь степей, защищенная от соседних степных областей массивами горных хребтов и непроходимыми лесами, позволили местному карасукскому населению остаться на своих прежних землях, не переходить к кочевому образу жизни, а развивать свое хозяйство и культуру, заимствуя все полезное от соседей, не ломая своих сложившихся веками традиций. Так в пределах региона сложилась своеобразная культура, известная в археологической литературе под названием тагарской.

Самым первым научно раскопанным курганом стал памятник именно тагарской культуры (раскопки Д. Г. Мессершмидта в январе 1722 года). Впечатляющие кладбища тагарцев - это изюминка нашего культурноисторического ландшафта. К сожалению, сегодня лишь единицы знают о величии тагарской культуры, когда-то бытовавшей здесь. Люди принимают за чудо изваяния на острове Пасхи, египетские пирамиды, когда буквально у них под ногами находятся памятники столь же монументальные и столь же загадочные. «Царские» курганы тагарцев на момент постройки достигали, вероятно, 15-20 метров (на сегодняшний момент - 11-12 метров) в высоту и 70 метров в ширину. Юго-восточная угловая стела Большого Салбыкского кургана (Хакасия), по подсчетам, по весу достигает 50 тонн, а по высоте -более 5 метров. Другие вертикально установленные стелы по весу - от 20 до 30 тонн, по высоте - до 5 метров. Плиты ограды - от 5 до 20 тонн. Все сооружение насчитывает 83 массивные каменные плиты. Для сравнения, изваяния острова Пасхи по весу варьируются от 5 до 30 тонн, выделяется самое крупное изваяние «Патро» - его вес 82 тонны.

Согласно мнению С. В. Киселева, тагарцы известны в китайских летописях под названием «дин-лин», а их страна - «дин-лин-го». «Го» - по-китайски - государство. Признание страны тагарцев государством со стороны высокоразвитой китайской цивилизации свидетельствует о ее высоком политическом положении в регионе.

Тагарская культура относится к культурам скифского типа, т. е. идентична культуре причерноморских скифов - тех, о которых писал древнегреческий историк Геродот, и тех же, которых не мог покорить Александр Македонский.

Памятники и материальное наследие скифской культуры попали в поле зрения европейской науки задолго до ее окончательного сложения. Бронзовые и золотые предметы, изготовленные причерноморскими скифами, всегда привлекали любителей старины и коллекционеров. Когда в начале XVII века появились первые предметы из разграбленных курганов Южной Сибири, они оказались настолько похожими на причерноморские материалы, что первое предположение было о фальсификации. Когда выяснилось все же азиатское происхождение этих предметов, долгое время существовало мнение, что часть скифов со временем откочевала на восток, и этим объясняется поразительная похожесть материалов Саяно-Алтая и Монголии на наследие скифов Причерноморья. Но открытия, произведенные в последней четверти XX и начале XXI века, кардинально изменили эти представления. Оказалось, что, напротив, самые ранние памятники скифов находятся на территории Монголии и Саяно-Алтая. Более того - прослеживаются пути импорта скифской культурной традиции на запад вплоть до Черного моря и Южнорусских степей.

Скифская эпоха на территории Хакасско-Минусинского края представлена тагарской культурой. Памятники культуры была впервые выделены в 1884 году В. В. Радловым в особый исторический «бронзовый и медный период». С. А. Теплоухов памятники этой эпохи отнес к «минусинской курганной культуре», которую разделил на четыре последовательных в развитии этапа. СВ. Киселев в 1928 году предложил новое название для культуры - тагарская - по месту раскопок на острове Тагарский у села Селиваниха. Было выделено три стадии развития культуры: 1. Х-ѴІІ вв. до н.э., 2. ѴІІ-ІѴ вв. до н.э., 3. Ill—I вв. до н. э. [Грязное, 1968, с. 18.].

В 1950 г. в рукописи «Минусинская курганная культура» М. П. Грязное разрабатывает новую периодизацию тагарской культуры, но опубликована она была лишь в 1968 г. В ее развитии М. П. Грязное выделил четыре последовательных этапа: баиновский - ѴІІ-ѴІ вв. до н.э., подгор-новский - ѴІ-Ѵ вв. до н.э., сарагашенский - IV—III вв. до н.э., тесинский — II—I вв. до н. э. [Грязное, 1968, с. 187.]

Периодизация М. П. Грязнова не потеряла значения по сей день, хотя и подвергалась корректировкам. После раскопок кургана Аржан в Туве автор удревнил нижнюю хронологическую границу существования скифских культур Саяно-Алтая до VIII в. до н.э. [Грязнов, 1980, с. 56-59.] Н. Ю. Кузьмин в 1994 г. отметил возможную синхронность погребений баи-новского и подгорновского этапов и отметил целесообразность выделения только трех основных культурно-исторических периода: раннетагар-ский (ѴІІІ-ѴІ вв. до н.э.), среднетагарский (V—III вв. до н. э.), позднета-гарский (ІІ-І вв. до н. э.). [Кузьмин, 1994, с. 57-61.]

Еще в 1975 году М. Н. Пшеницина систематизировавшая памятники тесинского этапа, высказала предположение о том, что они не относятся к тагарской культуре [Пшеницина, 1992, с. 224-235.]

Вопросами целесообразности выделения баиновского этапа тагарской культуры занимался И. П. Лазаретов. На основе систематизации и анализа доступных материалов комплексов, традиционно выделяемых в баи-новские, он пришел к выводу о наличии в них четко разграниченных двух самостоятельных групп - собственно баиновских и раннеподгорновских. Из этого следует, что включение комплекса материала «баиновских» памятников в состав тагарской культуры является ошибкой. [Лазаретов, 2005, с. 86-88; Лазаретов, 2006.]

Таким образом, на сегодняшний момент сложились следующие представления о хронологических рамках и периодизации тагарской культуры. Тагарская культура прошла в своем развитии два последовательных этапа -раннетагарский, подгорновский этап (VIII-VI вв. до н.э.), позднетагарский, сарагашенский этап (V - нач. II вв. до н.э.).

Ранние татарские (подгорновские) кладбища обширны и могут насчитывать более сотни курганов, но, как правило, их количество варьируется от 30 до 60 курганов. Конструкции надмогильных сооружений демонстрируют нам генетическую связь погребальной традиции с предшествующей карасукской культурой. Подгорновский курган представляет собой прямоугольную ограду из вертикально вкопанных «внахлест» плит песчаника, укрепленных контрфорсами, с вертикально установленными стелами по углам ограды; постепенно развивается традиция установления дополнительных вертикальных «простеночных» стел. Размеры ограды варьируются от 5x5 до 15x15 метров. В редких случаях сооружаются более крупные комплексы с размерами ограды до 20x20 метров. Интересны специфические комплексы раннетагарских курганов - т.н. «трамваи». Они представляют собой целую систему пристроенных друг к другу по линии север-юг прямоугольных оград, от одной до четырех в комплексе.

В центре ограды тагарского кургана сооружалась одна, значительно реже, две могилы, представляющие собой каменный ящик, перекрытый одной-двумя массивными каменными плитами, либо небольшой сруб из тонких бревен. Нередко встречаются надмогильные конструкции в виде каменной панцирной закладки. Внутри ограды подгорновских курганов возводилась невысокая, до полутора метров, насыпь, хотя часто встречаются и курганы без видимых земляных конструкций.

В могиле погребен, как правило, один человек, положенный вытянуто на спине, головой на ЮЗ, либо в противоположном положении. У головы погребенного устанавливался керамический плоскодонный сосуд баночной формы с жидкой пищей. В ноги покойному укладывался стандартный набор мясной пищи - левая лопатка, ребра и бедро овцы либо коровы, иногда лошади. Очень часто в районе пояса умершего находятся бронзовые изделия - нож пластинчатой формы с небольшим отверстием у окончания рукоятки, шило и зеркало. В мужских могилах на уровне живота и бедер можно обнаружить также бронзовое оружие - кинжал-акинак, чекан, боевой топорик, втульчатые наконечники стрел.

Размеры и характер погребальных конструкций, а также состав погребального инвентаря позволяют предположить, что в это время еще не было четкой социальной дифференциации (не выделилась знать). Но среди курганов подгорновского этапа выделяются пофебения высоких, сильных взрослых мужчин, отличающиеся по размеру и богатству пофе-бального инвентаря среди массы других. Это свидетельствует о существовании развитого культа воина. На черепах многих из этих пофебенных всфечаются отверстия от удара чекана - тагарского оружия ударного действия, что свидетельствует о насильственном характере их смерти.

В комплексе предметов, сопровождающих этих мужчин, обязательно встречается оружие - вышеуказанные бронзовые чеканы, кинжалы-акинаки специфической формы. Оружие тагарцев, видимо, также являлось предметом почитания и украшалось скульптурными изображениями животных и растительным орнаментом. Впервые в истории древних обществ Минусинской котловины появляются наскальные изображения сражающихся воинов - бой лучников, поединок воинов с чеканами, убийство поверженного воина кинжалом и т.д. Регулярные боевые столкновения становятся неотъемлемой частью повседневной жизни тагарцев.

Временем расцвета общества тагарской культуры можно назвать сарагашенский этап. Курганы этой эпохи менее многочисленны, чем курганы подгорновского этапа. Количество памятников в одном могильнике варьируется от 2-3 курганов до одного-двух десятков.

Уменьшение количества курганов объясняется изменением погребальной традиции. На протяжении подгорновского этапа происходил постепенный переход от традиции сооружения небольших индивидуальных курганов к крупным курганам с родовыми склепами. Курганы сара-гашенского времени - монументальные сооружения из земли и камня, по размерам и трудозатратам не имеющие себе равных на территории Саяно-Алтая. Ограда из вертикально вкопанных массивных плит песчаника обрамлена 4 угловыми и от 4 до 14 простеночными стелами. Размеры ограды варьируются от 10x10 до 30x30 метров. Внутри ограды возводилась насыпь высотой, на сегодняшний момент, не меньше метра. Встречаются и более впечатляющие комплексы с размерами ограды 50x50 метров и высотой насыпи до 10 метров.

В центре ограды, как правило, со смещением к западу, сооружалась могила, представляющая собой опущенный в фунтовую яму бревенчатый сруб, размерами от 3x3 до 5x5 метров, перекрытый потолком из 2-3 ярусов бревен. Реже встречаются курганы с 2-3 большими могилами-склепами, расположенными по линии север-юг. Сверху пофебальное сооружение перекрывалось берестяным настилом, либо бревна перекрытия оборачивались в бересту. С. В. Киселев предположил, что таким образом лиственница (из которой чаще всего сооружали срубы) как бы превращается в березу - культовое дерево. По центру западной стороны (гораздо реже с южной стороны, ближе к восточному углу) склепа сооружался вход или лаз для подзахоронений. К входу вел дромос - земляной коридор-лестница в теле кургана.

В сарагашенских склепах похоронено 15-30 человек, в исключительных случаях до 150 пофебенных (Новый Сарагаш). Пофебальный инвентарь, по отношению к количеству пофебенных, скуден и представлен керамическими сосудами, ножами, шильями, зеркалами, предметами вооружения и украшениями из бронзы и т.д. Примечательным является то, что количество сосудов с заупокойной пищей зачастую меньше, чем пофебенных. Этот факт наводит на мысль о том, что в данном случае пофебение жертвенной пищи связывается не с конкретным человеком, а с самим актом пофебения - вскрытия склепа (родовые склепы, безусловно, служили длительное время, после их заполнения покойными над ними возводилась курганная насыпь). Возможно, по количеству сосудов можно приблизительно подсчитать, сколько раз склеп вскрывался для подзахоронения.

 

Крайне схожи по внешним признакам, но ярко отличны по содержанию курганы с погребениями родовой знати. К концу подгорновского этапа тагарской культуры и к началу этапа сарагашенского фиксируется выделение племенных вождей из основной категории населения. Это приводит к появлению больших элитных и «царских» курганов. Эти курганы выделялись своими огромными размерами, большими трудозатратами на их возведение и богатым погребальным инвентарем. Размеры их офады варьируются от 25x25 м. до 74x74 метров и высота насыпи на момент сооружения кургана - от 5 до 15 метров. К сегодняшнему дню земляные насыпи под воздействием вефов и весеннего таяния снега «оплыли» и достигают в высоту от 2,5 до 11 мефов. Но при этом стоит помнить, что насыпь оплыла и за пределы офады, соответственно увеличив визуальную площадь кургана. Например, курган Барсучий Лог, имеющий размеры офады 54x54 мефа, имел ширину насыпи 80 метров.

Тем не менее, по конструкции элитные курганы практически неотличимы от кургана с родовым склепом. В элитном кургане также сооружалось центральное пофебение-склеп, но в данном случае в нем будет похоронено от 1 до 6 человек с большим количеством богатого сопроводительного инвентаря - комплектов вооружения (чекан, кинжал-акинак, наконечники сфел), «оленных» блях, бронзовых наверший-факельниц, широкой категории украшений из бронзы, кости, аргиллита, золотой фольги.

Пофебения знати демонстрируют нам высокое развитие изобразительного творчества скифской эпохи.

Искусство скифов представлено замечательными предметами мелкой пластики, изображениями на предметах и наскальными рисунками. В этот период на обширной степной территории от Днесфа на западе до Тихого океана на востоке распросфаняется особый анималистический стиль в художественном творчестве, который был назван «скифосибирским звериным стилем». У скотоводческих племен раннего железного века появляется обычай украшать предметы конской упряжи, пояс, одежду, вооружение, зеркала и т.д. изображениями, выполненными в скифо-сибирском зверином стиле. Основной составляющей этого стиля является устойчивый набор изобразительных элементов и образов животных, воспроизводимых в фадиционных позах с помощью особых приемов и на определенных предметах. Самыми распросфаненными в скифо-сибирском искусстве являются образы оленя, козла, барана, кабана, фифона, хищника (волк, тиф, барс). Редко изображались: лось, сайгак, фантастическое животное, верблюд. Наиболее популярными были сцены терзания и борьбы животных.

Среди предметов мелкой пластики в тагарской культуре широкое распространение получают бронзовые рельефные бляшки, изображающие оленя с подогнутыми под брюхо ногами. В литературе эта экспрессивная поза получила название «летящего галопа» [Киселев, 1951, с. 268.] На сегодняшний момент эта поза небезосновательно трактуется как жертвенная связь с солярным культом.

Фигурки стоящих животных представлены скульптурными или рельефными изображениями кабанов, козлов, баранов, лошадей и кошачьих хищников. Иногда они изображались стоящими как бы на кончиках копыт или, так сказать, на «пуантах». Эта «неестественная» поза со сжатым, приподнятым кверху туловищем и безвольно опущенными ногами, позволила исследователям предположить, что животное, изображенное таким образом, может символизировать акт жертвоприношения [Савинов, 1987, с. 122-177; Шер, 1980.] В этнографических данных есть сведения, где подробно описывается, как производилось жертвоприношение. Обычно с убитого коня (оленя, козла и т.д.) снимали шкуру с головой и нижними частями ног. Затем эту шкуру превращали в примитивное чучело и устанавливали на козлах, сколоченных или связанных из жердей. Естественно, что в таком случае ноги убитых животных, утяжеленные копытами, безжизненно свисали вниз. В скифском искусстве животные в жертвенной позе (на кончиках копыт) изображались чаще всего на предметах воинского снаряжения (ножах, чеканах, ножнах, украшениях одежды и т.д.) и, вероятно, предназначались для усиления магических свойств этих вещей.

Достаточно много в тагарском искусстве изображений голов животных (барана, козла и кабана) и хищных птиц (орла, грифона), сделанных из бронзы и кости в виде скульптурки или рельефа. Нередко ими украшались навершия ножей и шильев, перекрестия кинжалов и другие предметы. Иногда встречаются синкретические изображения, сочетающие признаки хищных и травоядных животных. Так на одном шиле-вкладыше ножа показаны две головки, одновременно напоминающие баранов и грифонов.

Одним из центральных образов всего скифского искусства является изображение свернувшегося в кольцо или полукольцо хищника. В такой позе его тело обычно образует круг, а морда примыкает к крупу или хвосту. Наиболее часто в таком виде изображали хищников семейства кошачьих - барсов, львов, пантер. Этот образ обычно использовался для украшения поясных бляшек, декоративных элементов одежды, предметов вооружения и бронзовых зеркал. В Минусинской котловине было найдено 26 предметов поясной гарнитуры с изображением свернувшегося в кольцо хищника. Самые ранние экземпляры бляшек имеют в центре круглое отверстие для крепления на ремне и не превышают 2-4 см в диаметре.

Стремление вписать изображение в замкнутый формат бляхи, пряжки, бутероли и при этом максимально заполнить поверхность привело к возникновению феномена «загадочных картинок» в скифском искусстве. На ограниченном пространстве воспроизводилась своеобразная композиция, в которой изображения фигур животных и их части, причудливо переплетаясь, покрывали весь предмет. В подобных изображениях несколько «сросшихся» зверей могут иметь общие детали - головы, рога, копыта. Разгадать такие изображения довольно трудно.

В искусстве скифов встречается прием симметричного удвоения изображения, условно называемый «геральдическим», или антитетическим (от греч. antithesis - противоположение). В V в. до н.э. в художественных произведениях появляется новый сюжет «когтящих хищников», терзающих копытных. Из района Минусинской котловины происходит несколько бляшек с изображением кошачьего хищника, открытая пасть которого захватывает голову козла или барана [Дэвлет, 1980, с. 9, рис. 4.] Возможно, появление данного изображения объясняется влиянием южного горного населения. Сцены терзания, относящиеся к III—I вв. до н.э., связаны уже с восточным, хуннским воздействием, прототипов им в тагарском зверином стиле нет. Это заключенные в рамку прямоугольные поясные бляхи, на одиннадцати из которых показана борьба двух коней и на одной - терзание хищником копытного животного [Дэвлет, 1980, с. 42.] Искусство скифов иногда называют «скифским барокко» из-за его вычурности и пышной орнаментализации деталей.

Татарский пласт петроглифов представлен двумя основными блоками: изображения зооморфные и антропоморфные. Зооморфные характеризует, как правило, «скифо-сибирский звериный стиль» и типичные позы: преобладающее большинство изображений выполнено в «позе внезапной остановки», другие - с подогнутыми под живот ногами или в стремительном беге. Основные образы - благородный олень, конь, горный баран, козел, хищник, птица. В основном изображения выполнены контурной выбивкой, чуть меньшее количество - силуэтной, единичные изображения выгравированы. Нередко изображения животных украшают спиральные завитки на плече или бедре животного. Особенностью Минусинской котловины являются изображения, где туловище животных разрисовано извилистыми или пересекающимися линиями.

Среди антропоморфных изображений выделяются фигуры в характерных головных уборах (типа колпака, султана на головном уборе или двух пучков перьев). Наиболее популярен в этот период образ пешего воина или всадника с луком, чеканом, кинжалом или копьем в руках. Вооруженные люди изображены в батальных и охотничьих композициях, в сценах ритуального жертвоприношения коней и др. При этом очень сложно определить, реальные ли это сцены охоты или битвы, или же на скалах воплощены мифологические сюжеты

Искусство скифского периода - сложное культурное явление, в котором, безусловно, нашли отражение и религиозные, и социальные аспекты жизни кочевого общества. При отсутствии письменности мифы, легенды, эпические сказания о героях и исторические предания передавались устно или запечатлевались в произведениях изобразительного искусства. Изображения зверей в эпоху, предшествующую появлению отдельных родов декоративного и прикладного искусства, не украшали, а выявляли, обозначали и «усиливали» функцию предмета. Персонажей «звериного стиля» немного, они повторяются и ясно подразделяются на три группы соответственно трем «зонам» мифологического деления вселенной: небесной (птицы), земной (копытные) и подземной (хищники). Среди птиц выделяются грифоны греческого типа с архаическими серповидными крыльями, грифо-бараны, фантастические крылатые звери, имеющие аналоги в персидском искусстве. Среди копытных изображаются олени, козы, быки, бараны, кони. К «медиаторам» (лат. mediator - посредник) относится кабан, свободно «передвигающийся» по стволу «Мирового дерева» из одной зоны в другую (поскольку имеет двойственную природу: он и копытный, и плотоядный, хищник).

Распространены также изображения всадников, что говорит нам о развитии института наездничества. Об этом свидетельствует большое количество случайных находок предметов конского снаряжения тагарской культуры. При этом нам известно только два случая находок предметов конского снаряжения в памятниках, остальные отнесены к тагарской культуре типологически. На этом основании Н. JI. Членова сделала вывод о том, что «верховой конь не играл большой роли в жизни татарских племен и они, во всяком случае, не были кочевыми.. .»[Членова, 1967, с. 66.]

Тем не менее, на сегодняшний момент насчитывается более 200 удил и псалий скифского времени из случайных находок, что превышает количество пӧдобных находок на сопредельных территориях, где важнейшая роль коня в скифских культурах никогда не отрицалась. По нашему мнению, отсутствие удил и псалиев в татарских погребениях может говорить лишь об отсутствии традиции использования их в погребальном инвентаре.

Тагарцы достигли совершенства в технологии обработки бронзы. Их изделия обладали высоким качеством и прекрасным внешним видом. Как пример можно привести факт из истории исследования курганов в XX веке. Когда проводились раскопки курганов, попадающих под зону затопления Красноярской ГЭС, художники археологической экспедиции, рисующие планы курганов, использовали бронзовые ножи тагарцев, найденные неподалеку, без какой-либо дополнительной заточки для того, чтобы заострять карандаши.

Тагарцы также достигли успехов в ведении хозяйства. На памятниках татарской культуры встречается большое количество костей домашних животных - овец, коров, реже лошадей. В качестве жилищ тагарцы научились изготавливать цельные бревенчатые дома, сооруженные по принципу соединения «лапа в лапу».

О жизни тагарцев повествуют также изображения на петроглифах, в частности, Боярская писаница. На Большой Боярской писанице на скальной поверхности, длиной 10 м., при ширине 1,5 м., выбиты изображения жилищ различных конструкций, домашний скот, домашняя утварь, в том числе котлы, кожаные сосуды, оружие, люди в молитвенных позах или за повседневными делами. Видимо, на писанице представлен идеальный поселок в момент традиционного календарного праздника. В больших котлах готовили пищу для участников празднеств, а из маленьких пили кумыс. Можно предположить, что межгорные долины Боярского хребта являлись центрами первобытных святилищ, посещавшихся во время сезонных праздников.

Многие исследователи в появлении у тагарцев алтарей («факельницы-штандарты»), украшенных фигурками горных козлов (олицетворение фавна), усматривают результат проникновения в Минусинскую котловину иранских племен, идей зороастризма.

История высокоразвитой татарской культуры закончилась внезапно. Страна тагарцев была захвачена пришельцами с юга в первой половине II века до н.э.89

Источник: Очерки истории Хакасии ( с древнейших времен до современности) / гл.ред. В.Я. Бутанаев; научн.ред. В.И. Молодин.  Абакан. Издательство Хакасского государственного университета им. Н.Ф. Катанова, 2008. - 672 с. Илл.

Опубликовано в История Хакасии

Названа по месту раскопок эталонного памятника под г. Афанасьева у ныне не существующего села Батени на Енисее (Боградский район).

В III тысячелетии до н.э. в Южной Сибири появляются первые металлические изделия из меди, ознаменовавшие конец каменного века. Период распространения орудий из меди получил название энеолита.

В эпоху энеолита (энеос (лат.) - медь, литое (лат.) - камень) с запада, вероятно, со стороны Северо-Западного Китая на территорию Минусинской котловины проникает группа населения, принесшего традиции ведения производящего хозяйства, основанного на скотоводстве, и простейшие навыки обработки металла (меди). Иногда встречаются также изделия из серебра, золота и даже метеоритного железа. Носители афанасьевской культуры расселились на территории Хакасии и Алтая.

Антропологически пришлые люди были чистыми европеоидами. При этом, по материалам археологических раскопок, не зафиксировано ни одного случая смешения их с местным неолитическим аборигенным населением, несущим палеомонголоидные черты. По всей видимости, это свидетельствует об эндогамии в афанасьевском обществе - браки заключались внутри племени, строго блюлась чистота крови.

По поводу хронологических рамок существования афанасьевской культуры на территории Хакасско-Минусинского края есть различные мнения [Вадецкая, Грязнов, 1968, с. 159; Кызласов, 1986, с. 242; Кирюшин, 2002, с. 14.], но, в общем, они сходятся на том, что основным временем существования этой культуры являлось III тысячелетие до н.э. Естественнонаучные методы абсолютной датировки, а именно, радиоуглеродный метод, дают нам для афанасьевской культуры хронологический промежуток от 3650 до 2470 гг. до н.э. [Ермолова, Марков, 1983, с. 95-98; Gorsdorf, Parzinger, Nagler, Leont’ev, 1998, s. 73-80.] При этом нужно учитывать, что это - даты конкретных памятников, т. е. реальные хронологические рамки могут быть шире. Также следует помнить и об определенных погрешностях радиоуглеродного датирования.

Хозяйство афанасьевцев было комплексным. Развивалось полуосед-лое скотоводство. Разводили овец и коров. Вопрос о доместикации лошади в афанасьевскую эпоху на сегодняшний момент является дискуссионным. Мы придерживаемся мнения о начальной фазе приручения лошади к финалу афанасьевской эпохи. Помимо скотоводства, хорошо было развито рыболовство, о чем свидетельствуют находки большого количества каменных и медных изделий, относящихся к рыбному промыслу (крючки, рыбы-приманки и т.д.). Этому способствовало то, что климат после таяния ледников все еще оставался влажным, и в полноводных реках и озерах водилось много рыбы. Конечно же, в хозяйстве афанасьевцев имели место также охота (в первую очередь на пушного зверя и косулю) и собирательство, но по сравнению со скотоводством и рыболовством они играли второстепенную роль. В памятниках афанасьевской культуры костные остатки домашних животных, как правило, превалируют над дикими.

К сожалению, практически не исследованы стационарные поселения афанасьевской культуры, изучено только несколько временных стоянок, поэтому судить о типе жилищ невозможно.

Наиболее заметные памятники афанасьевцев относятся не к миру вещному, а к миру загробному. Население афанасьевской культуры принесло на территорию Минусинской котловины ранее неизвестную здесь традицию возведения сложных погребальных сооружений - курганов. Курган (от тюркского «корыган» - букв, городьба, стан, сооружение), в археологическом понимании есть совокупность конструкций, возводимых над могилой. В первую очередь, это ограда и насыпь. Погребальные сооружения Минусинской котловины не всегда имели насыпи, но название «курган» за ними все равно закрепилось.

Афанасьевские могильники (кладбища) устраивались на надпойменных террасах, недалеко от реки. Количество курганов на них насчитывало от 5 до 20. Для могилы выкапывали просторную прямоугольную грунтовую яму глубиной до полутора метров. Сверху могила перекрывалась лиственничными бревнами, реже - массивной каменной плитой перекрытия. Иногда сооружали две-три могилы. Пространство вокруг могил оформлялось кольцевой каменной оградой. Ограда представляла собой кладку из горизонтально положенных плиток песчаника, в их отсутствии - из простого рваного камня либо галечника. Реже встречаются ограды из вертикально вкопанных плит песчаника. Высота ограды варьировалась от 50 см до 1 м. В пространстве внутри ограды, над могилой, по всей видимости, возводилось земляное сооружение. Со временем конструкция подвергалась природному воздействию, «оплывала», и на сегодняшний день имеет 30-50 см в высоту. При этом границы насыпи оплыли также и за пределы ограды, вследствие чего курган на сегодняшний день представляет собой сильно уплощенный земляной холм без видимых каменных конструкций.

В могиле афанасьевцы хоронили от 1 до 5, редко до 9 покойных, которых укладывали на спине с поднятыми вверх коленями или, реже, в этом же положении тела на боку. В некоторых случаях зафиксированы следы посыпания тел охрой (минеральная краска красного цвета). В афанасьевских погребениях на Алтае этот обряд встречается чаще. Разными исследователями охра интерпретировалась как ассоциация крови либо огня.

В индивидуальных захоронениях покойному клали 1-2 керамических остродонных сосуда яйцевидной формы. Сосуды, как правило, не устанавливались вертикально, что ставит под вопрос наличие в них жидкой пищи. Встречаются тонкие медные оковки от деревянных сосудов.

Реже, и чаще к финалу культуры, клалась мясная пища - встречаются кости домашних или диких животных. Предметы быта в погребениях встречаются редко, за исключением каменных пестов. Изредка около костей погребенных встречаются украшения из камня, кости, меди, иногда даже серебра и золота. Отмечено, что афанасьевцы не клали в погребения предметы вооружения. Вместе с тем, в могилах были найдены каменные наконечники стрел, застрявшие в теле убитых людей [Вадецкая, 1986, с. 17-18.] Подобные находки свидетельствуют о военных столкновениях в период существования культуры.

Афанасьевцы сооружали курганы, по всей видимости, в теплое время года. Умерших зимой, до этого, по мнению М. П. Грязнова и Г. А. Мак-сименкова, временно хранили где-то в других местах, а после оттаивания почвы сооружали могилы и погребали. Коллективные погребения афанасьевцев, вероятно, содержали одновременные захоронения. Интересной их чертой являлось то, что погребальный инвентарь в них находился не рядом с каждым погребенным, а в одной части могилы. При этом представляется невозможным определить, что кому принадлежит [Мак-сименков, 1974, с. 10.] Видимо эта традиция была связана с отсутствием имущественного разделения в афанасьевском обществе.

Детей хоронили в тех же курганах, что и взрослых. Если ребенок умирал к моменту сооружения могилы, его хоронили со взрослыми в общей могиле. Если же он умирал в другое время, то выкапывали в насыпи кургана небольшую ямку. В афанасьевских курганах нет парных погребений, а также погребений насильственно умерщвленных женщин (Мак-сименков, 1974, с. 10-11.], за исключением редких случаев (могильник Подсуханиха-ІІ [Зубков, 2001.] Это, возможно, говорит о том, что в эпоху энеолита еще не выделилась индивидуальная семья.

Афанасьевская керамическая посуда разнообразна. Из бытовых изделии можно отметить два основных типа - это остродонные, яйцевидные сосуды и сосуды круглодонные, шаровидные. Специфическая остродонная форма сосудов, наиболее распространенная в афанасьевскую эпоху, по всей видимости, давала возможность вкопать сосуд в землю для большей площади воздействия огня костра. Их лепили без гончарного круга, кольцевым ленточным способом.

Бытовая посуда афанасьевцев, как правило, сплошь орнаментирована. Круглодонные сосуды иногда орнаментировались до половины туловища.

Украшения сосудов простые - гребенчатый, елочный орнамент, иногда встречаются выдавленные изнутри жемчужины.

Впечатляют своими размерами афанасьевские горшки-корчаги. Их объем может достигать 200 литров. Такие сосуды находят в могилах людей старческого возраста. Учитывая тот факт, что афанасьевские общины вряд ли насчитывали более сотни человек, видимо, следует признать ритуальную функцию таких сосудов - возможно, они предназначались для календарных праздников, в которых принимали участие соседние общины.

Металла в могилах встречается ещё очень мало. Сначала орудия (ножи, бритвы, иглы) афанасьевцы изготовляли методом холодной ковки из самородков меди. Затем металл перед ковкой стали разогревать на огне. Дальнейший генезис металлургии был связан с новой волной миграции.

 

Источник: Очерки истории Хакасии ( с древнейших времен до современности) / гл.ред. В.Я. Бутанаев; научн.ред. В.И. Молодин.  Абакан. Издательство Хакасского государственного университета им. Н.Ф. Катанова, 2008. - 672 с. Илл.
Опубликовано в История Хакасии

История человека на территории Хакасии ведет свое начало с глубокой древности. Ранние находки остатков жизнедеятельности человека на нашей территории датируются 150 000 лет назад (стоянки Бережково, Разлог-2, Верхний Камень) [Дроздов, 1992, с. 71-75.] и 50 000 лет назад (фот Двуглазка, Хакасия) [Зубков, 2003, с. 49.] На соседних территориях есть и более древние памятники - Страшная и Денисова пещера (Республика Алтай) датируется разными исследователями от 100 000 до 300 000 лет назад, но, в любом случае, не древнее начала геологической эпохи плейстоцена (эпоха плейстоцена - 350000-12000 тыс. лет назад). В археологическом понимании это время соответствует палеолиту - древнему каменному веку.

Первыми обитателями нашего края стали неандертальцы - последняя ступень развития человекообразной обезьяны перед современным человеком. Неандерталец имел достаточно хорошо развитый мозг и умел изготавливать примитивные орудия (скребки, рубила, остроконечники) из подручных материалов (камень, дерево, кость). Не умеющий строить жилища, этот человек жил в естественных укрытиях - фотах и пещерах, но при этом уже умел пользоваться огнем. Основными занятиями неандертальца были охота на диких животных (шерстистых носорогов, зубров, северных оленей, возможно, мамонтов) и собирательство.

В процессе эволюции неандертальца сменил более совершенный и развитый вид homo sapiens - человека разумного - современного человека. Это произошло примерно 40 000 лет назад. По геологической классификации это была эпоха каргинского межледниковья (45-25 тыс. лет назад). В условиях потеплевшего климата человек добывал себе пищу охотой на различных животных (дикая лошадь, северный олень, сайгак и т.д.), собирательством, рыбной ловлей. Орудия труда особенно не отличались от орудий труда неандертальца, но шло постепенное совершенствование техники их обработки. Человек научился делать жилища - большие, округлые по форме полуземлянки.

Для этого времени нам известна стоянка древнего человека у д. Малая Сыя в долине Белого Июса, открытая в середине 1970-х гг. известным палеонтологом Н. Д. Оводовым и в дальнейшем исследованная археологом В. Е. Ларичевым. При раскопках была получена большая коллекция каменных орудий; собран богатый остеологический материал (кости северных оленей, козерогов, бизонов и др.), позволяющий определить памятник как стоянку древних охотников. В. Е. Ларичевым бьиіи найдены свидетельства того, что ее обитатели знали месторождения природных красителей и изготовляли минеральные краски.

25 ООО лет назад началась эпоха сартанского оледенения, самого холодного из ледниковых периодов, оказавшая значительное влияние на климат, фауну и флору. Ледяной покров охватил все горное обрамление Минусинской котловины.

Условия жизни древнего человека были не столь суровы, как зачастую представляется современному человеку. Климат Хакасии на тот момент был схож с климатом современных приполярных территорий России. Короткое лето и долгая холодная зима заставляли находить естественные убежища от холода - гроты и пещеры, которые с применением простейших технологий становились надежными жилищами древнего человека. Достаточно было завесить вход шкурами диких животных и поддерживать у выхода огонь, создавая эффект «тепловой пушки», чтобы создать в гроте микроклимат с почти комфортными условиями для жизни. Хозяйственная жизнь человека ледникового периода полностью зависела от природных факторов, но также не была исключительно трудной. В эпоху сартанского оледенения на территории ХМК жили разнообразные виды фауны - мамонты, бизоны, шерстистые носороги, зубры, а также северные олени. Все это очень крупные, а главное, стадные животные. Поэтому способы их добычи не представляли особой трудоемкости - как правило, это были различные варианты облавной охоты. Самый простой способ такой охоты демонстрируют нам материалы Франции, где древнейшая история человечества изучена очень хорошо: первобытными охотниками выбиралась гора с достаточно пологим подъемом с одной и резким скальным обрывом с другой стороны. Древняя община собиралась на охоту, окружала стадо животных и загоняла стадо к обрыву. Стадный инстинкт приводил к тому, что, когда одно животное, напуганное громкими криками человека и летящими камнями, прыгало с обрыва, другие особи прыгали за ним. После этого человеку нужно было только спуститься вниз и заготовить столько мяса, сколько ему было необходимо.

Способ охоты на мамонтов также не отличался особой трудоемкостью - стадо мамонтов загоняли на болотистую почву, где тяжелые гиганты утопали по брюхо и, неспособные двигаться в грязи, становились легкой добычей древних охотников. При этом суровый ледниковый климат еще больше упрощал жизнь человека - в условиях вечной мерзлоты для племени было достаточно одной такой удачной охоты, чтобы запастись пищей на долгие месяцы, если не годы. Конечно, отсутствие разнообразного рациона и суровый климат не способствовали долголетию древнего человека, но и существованию человеческого вида ничто не угрожало. В таких условиях неудивителен и слабый технологический прогресс человеческого общества - уже имеющиеся технологии каменной индустрии отвечали требованиям того времени.

В эпоху палеолита (древнего каменного века) возникло искусство. Оно представлено зооморфными сюжетами в пещерной живописи, антропоморфной мелкой пластикой из камня и кости, простейшими изображениями (гравировками) на кости и камне. Самое яркое произведение первобытного искусства - пещерная живопись, к сожалению, по сей день на территории Хакасии не обнаружена. Возможно, геоморфологическая специфика скальных выходов Хакасии не дала сохраниться этим произведениям. Древнейшее искусство Хакасии представлено, в первую очередь, гравированными изделиями из камня и кости и, возможно, единичными наскальными изображениями животных.

Примерно 12000 лет назад заканчивается эпоха сартанского оледенения и наступает современная геологическая эпоха - голоцен. Ледник начинает постепенно отступать на север. Очередное изменение климата ставит перед человечеством требование адаптации. Исчезают крупные стадные животные - мамонты, шерстистые носороги, северные олени, бизоны; формируется современная фауна Хакасии - мелкие, быстрые, а главное, одиночные животные - олени, косули и т. д. Условия жизни меняются, что приводит к технологическому прогрессу - появляются новые типы орудий, в частности, оружие дистанционного боя, такое как дротики (метательные копья) и стрелы с наконечниками из камня и кости, и новый принцип использования орудий из камня - вкладышевый. При этой принципиально новой технологии не нужно делать все орудие целиком из камня, что занимает много времени и конечный продукт не всегда устраивает изготовителя, достаточно заготовить тонкие острые каменные пластины, которые затем нужно вставить в пазы деревянной или костяной заготовки (ножа, например).

На финале каменного века, называемом неолит - новый каменный век - человек достигает совершенства в технике обработки камня - он познает технологии сверления, пиления, шлифования камня. Все это позволяло изготовлять совершенные орудия за относительно короткое время. В духовной жизни общества также происходят изменения, о чем свидетельствует искусство неолита. В первую очередь, это большое количество натуралистических наскальных изображений животных и лодок, каменные янусовидные подвески-рыбки, а также каменные песты.

Человек эпохи неолита живет оседло. Ледники таяли, и постледниковый климат отличался большой влажностью, в результате чего ландшафт ХМК изобиловал водоемами. Этот факт, наряду с изменением характера охоты (исчезновением стадных животных) привел к ведению населением эпохи неолита оседлого хозяйства, основанного на рыболовстве. Найдено большое количество костяных крючков, каменных рыб-приманок, грузил для сетей. Остатки жизнедеятельности человека эпохи неолита находят по берегам рек и озер Хакасии. Следствием оседлости стали важнейшие изобретения человека неолита Евразии - изготовление посуды из глины и становление производящего хозяйства (скотоводство, земледелие). Для территории Хакасии развитие производящего хозяйства связывается, в первую очередь, с приходом новой группы населения, носителей афанасьевской археологической культуры.

Источник: Очерки истории Хакасии ( с древнейших времен до современности) / гл.ред. В.Я. Бутанаев; научн.ред. В.И. Молодин.  Абакан. Издательство Хакасского государственного университета им. Н.Ф. Катанова, 2008. - 672 с. Илл.
Опубликовано в История Хакасии