М.ИБоргояков - К ИСТОРИИ ЯЗЫКОВЫХ ОТНОШЕНИЙ В САЯНО-АЛТАЙСКОМ РЕГИОНЕ (ІХ-ХІІ вв.)

/ТЮРКОЛОГИЧЕСКИЙ СБОРНИК. 1974. - Изд. Наука. 1978. - С. 54-64.

Государство древних кыргызов существовало на территории Хакасско-Минусинской котловины не менее семи-восьми веков. Во второй половине VI — первой половине VII в. и в начале VIII в. оно входило в состав Тюркского каганата, а во второй половине VIII в. — в империю древних уйгуров, но в ходе многолетних войн сокрушило Уйгурский каганат в Монголии (840 г.). В IX в. кыргызское государство включало в свои границы всю область верхнего течения Енисея (Тува), прилегающие к долине верхнего Енисея территории Южной Сибири, а также часть территории Монголии. Оно погибло в 1207 г. во время монгольского нашествия. Этнические группы, входившие в это государство, являются предками современных хакасов, тувинцев, алтайцев, шорцев и тофаларов. Многие факты, указывающие на родственные связи современных* народов Саяно-Алтая в области языка, культуры и происхождения, восходят главным образом к этому времени г. В состав этого государства входили не только тюркоязычные племена, но и самодийско-, угро- и кетоязычные. Ниже речь пойдет только о тюркоязычном, преобладающем населении Саяно-Алтая.

Еще в период уйгурского господства в этом регионе происходили соприкосновение языков, их неизбежное взаимодействие, а также ассимиляция. Причем взаимодействовали разговорные языки. Язык же орхоно-енисейских памятников древнетюркской письменности, как теперь общепризнано, был литературным языком 1 2, которым пользовалось, в числе других, и тюркоязычное население Саяно-Алтая. Это был язык с d-признаком в середине слова (adak 'нога’ вм. ajak, azak), которым пользовались и древние уйгуры Монголии. По словам Э. Р. Тенишева, тюркские литературные языки древнего периода — языки искусственно созданные. Они лишь в незначительной степени опираются на живые языки3.

Одновременно здесь широко бытовали народно-разговорные языки (или диалекты). Как полагает Э. Р. Тенишев, народно-разговорным языком средневековых хакасов (кыргызов) был z-язык (azak вм. ajaky adak 'нога’) с джеканьем» в начале слова. Глухие и звонкие согласные различались в начале, середине и конце слов 4 5. Как отметил еще С. Е. Малов, современные «желтые уйгуры Центрального Китая, в провинции Ганьсу, — несомненные ближайшие потомки древних уйгуров-буддистов, говорят и теперь на z-языке». По мнению автора, «здесь письменно-книжное d произносилось более культурным населением ближе к написанию, как d, а более простые народные массы произносили в этих же словах звук z» 6. Следовательно, народно-разговорным языком древних уйгуров, как полагает С. Е. Малов, был, так же как и у кыргызов, z-язык. Возможно, это обстоятельство послужило поводом для заявления о сходстве уйгурского и кыргызского языков. Так, например, китайские источники сообщают, что письмо и язык хакасов (кыргызов) были совершенно сходны с уйгурскими6. Обычаи кыргызов отличаются от обычаев всех других владений. Их язык похож на язык уйгуров 7.

Утверждение А. М. Щербака о том, что «нет никаких лингвистических данных для сближения его(т. е. языка орхоно-енисейских памятников. — М. Б.) с тувинским и хакасским языками» 8, звучит слишком категорично. Бытуя в местной среде, язык енисейских надписей, естественно, окрашивался особенностями местных диалектов. В какой мере это происходило, еще надлежит изучить. По данным некоторых тюркологов, древние фонетические черты языка енисейской (и таласской) группы памятников наиболее четко сохранились в тувинском, хакасском, шорском языках 9.

В Хакасско-Минусинской котловине, т. е. в местах традиционного обитания хакасов (кыргызов), в тот период существовал народно-разговорный язык с z-признаком в середине слова. Он состоял из отдельных диалектов, одним из которых был диалект с J в начале слова, о чем свидетельствуют топонимы jul 'ручей5, 'горная река’, jys 'чернь’, 'гора, покрытая густым лесом’, бытовавшие в литературном и разговорном языках древних кыргызов и уйгуров. В современных хакасских диалектах указанные термины употребляются с начальным с, s (culsul; cyscys). Можно полагать, что в одном из диалектов разговорного языка средневековых хакасов (кыргызов) был также с- или dz-признак в начале слова вместо /-признака в других диалектах и письменном языке. В основу последнего легли, видимо, диалекты с /-признаком в начале и d-признаком в середине слова (и некоторыми другими). Естественно, язык надписей мало отражал разговорный язык тюркоязычного населения Южной Сибири, хотя местные диалекты и говоры частично проникали в этот стандартизованный язык.

О том, что здесь был распространен общий язык, частично свидетельствует и топонимика. Так, например, ареал топонимов kirbi (ороним), jys/cyscys; jul/cul, sul и некоторых других охватывает главным образом эту территорию. Только здесь они зафиксированы в живом бытовании. Причем jys и jul в указанных же значениях наличествуют в древнетюркских памятниках рунической письменности, так же как и божество Umaj.

По данным Е. И. Убрятовой, большинство тюркских языков Сибири и Алтая (хакасский, алтайский, шорский, чулымский, тувинский) имеет единую систему причастных форм, как первичных, так и вторичных, и эта система причастных форм совпадает с системой причастных форм современного киргизского языка. Кроме того, эти языки объединяют и стяженные формы с вспомогательными глаголами tyr- (tur-), cat-, са- и др., чего не было в древних тюркских языках Монголии и в енисейских памятниках и что свойственно кыпчакским языкам. Классификации, построенные на фонетическом принципе, обычно относили эти языки к разным группам 10. Как полагает автор, древний кыргызский язык относился к языкам кыпчакского типа. Распространение его в среде разноязычных племен и дало разные племенные языки с общей основой, что и обеспечило в дальнейшем постепенное их сближение. Способствовало этому также и то, что носители этих племенных языков — народы, населяющие Минусинскую котловину, — с древнейших времен находились в тесных отношениях друг с другом и даже входили в единое государственное объединение 11. Наблюдаемая общность системы причастных форм в языках народов Саяно-Алтая сложилась, по всей видимости, именно в средневековый период их истории.

Как уже говорилось, в Хакасско-Минусинской котловине бытовал z-язык кыпчакского типа. В результате распространения и «расщепления» этого языка в последующие столетия развились самостоятельные тюркские языки Южной Сибири, составляющие ныне так называемую хакасскую подгруппу тюркских языков. Общие признаки, объединяющие эту подгруппу языков (хакасский, шорский, северные диалекты алтайского языка, чулымскотюркский, язык желтых уйгуров, язык кыргызов из Маньчжурии), восходят ко времени древнехакасского (кыргызского) государства периода IX—XII вв., когда здесь наряду с письменным (стандартным) языком надписей существовал (в диалектах) разговорный язык.

Об этом языке мы знаем мало. Частично можем судить о нем по данным языков и диалектов хакасской подгруппы тюркских языков, в особенности по языкам тех народностей, которые когда-то откололись от тюрков Енисея или тесно контактировали с ними и, живя потом в изоляции, могли сохранить древние особенности разговорного языка или диалектов.

Тюркоязычные племена Саяно-Алтая расселялись вплоть до Маньчжурии, особенно в период монгольского владычества. Так, например, архимандрит Палладий писал: «Некогда были в Маньчжурии оседлые колонии тюркских племен с Енисея: из кэргиз, урянхайцев и хакасы, которых Хубилай перевел (в 1293 г.) в Аба-лаху по близости к Амуру». В связи с этим Н. А. Аристов сообщает, что главная масса этих переселенных в конце XIII в. на юго-восток от Байкала енисейских тюрков могла состоять не только из собственно кыргызов, но и из соплеменных им сагайцев 12. В 1276 г. монголы в Приамурье (нижнее течение Сунгари) в области Апалаху основали город Чжао-Чжоу и населили его «людьми из племени Усухань, Ханас (Хакас? — МБ.) и Цилицзис» (по Л. Р. Кызласову).

Именующая себя ныне кыргызами народность района Фуюй (Северо-Восточный Китай) является отколовшейся частью енисейских тюрков, и, по мнению Э. Р. Тенишева, их язык удержал много древнего и фонетически очень близок к разговорному языку древних кыргызов. Как показывает автор, будучи языком 2-группы, язык фуюйских кыргызов наиболее тесно связан с языками этой группы — хакасским, шорским и сарыг-югурским. И эта языковая близость, как замечает Э. Р. Тенишев, может быть объяснена этногенетическими причинами13. Следует отметить, что язык фуюйских кыргызов особенно близок к хакасским диалектам XVIII—XIX вв., в частности к качинскому.

Язык фуюйских кыргызов, таким образом, восходит к языку енисейских кыргызов XVI—XVII вв., а последний, в свою очередь, к древнекыргызскому разговорному языку IX—XII вв.

Можно предположить, что желтые уйгуры (сарыг-югуры) или часть их представляют собой обособившиеся группы тюркоязычного населения с 2-языком и что они сохранили в какой-то мере, как и кыргызы уезда Фуюй, древний облик разговорного языка тюрков Саяно-Алтая. Эта народность проживает ныне в окрестностях городов Цзюцюань (округ Сучжоу) и Чжанъе (округ Гань-чжоу) в западной части провинции Ганьсу (КНР). Предки современных юйгу (китайская транскрипция слова уйгур), тюркоязычные уйгуры, по сведениям китайских источников, переселились в Западный Китай из бассейна р. Селенги в конце VII—начале VIII в. н. э. Новый поток уйгуров хлынул в середине IX в., после того как Уйгурский каганат в Монголии был разгромлен киргизами.

Древние связи сарыг-югуров с племенами Саяно-Алтая несомненны. Тюркологи отмечали это не раз. Так, С. Е. Малов указывал, что «кроме желтых уйгуров (с языком 2-группы) среди тюркских народов есть хакасы и шорцы, которые также принадлежат к этой же языковой группе, — довольно старые народы» 14. Согласно классификации тюркских языков А. Н. Самойловича сарыг-югурскии язык входит в «северо-восточную» группу и вместе с койбальским, сагайским, качинским, бельтирским, шорским, кызыльским диалектами составляет подгруппу 2-диалектов (языков) 15. По классификации Н. А. Баскакова в составе уйгуро-огузской группы тюркских языков отдельную подгруппу составляет хакасская. Эта подгруппа представлена двумя подразделениями. В первое входят хакасский язык (его диалекты), сарыг-югурский, камасинский 16 и язык чулымских татар. Второе подразделение объединяет кондомский диалект шорского языка, а также северные диалекты алтайского, а именно: диалект черне-вых татар (йыш-кижи, туба), диалект кумандинцев и лебединцев — народов, общих и по нормам языка, и, вероятно, по этническому составу 17.

После исследований Э. Р. Тенишева к этой же подгруппе, к первому ее подразделению, следует отнести и язык кыргызов уезда Фуюй.

По данным Э. Р. Тенишева, в племенной состав хакасов и са-рыг-югуров входит древний кыргызский элемент. В лингвистическом аспекте хакасский и сарыг-югурский языки относятся к z-языкам (в середине имен и в конце основ глаголов звук zazak снога\ koz- 'положи5). Четыре сарыг-югурских рода, по мнению автора, можно так или иначе считать родами или ответвлениями древних кыргызов 18 19. Как сообщает автор, примерно пятая часть родо-племенных подразделений сарыг-югуров имеет соответствия среди родов и племен хакасов, шорцев, тувинцев, алтайцев и некоторых тюркоязычных народов западной ветви.

Добавим от себя, что этноним soqalyy, состоящий из основы soqa и аффикса -Іуу и бытующий среди сарыг-югуров, может быть сопоставлен с хакасским (качинским) этнонимом соха или сохы (кӧк сохыхара сохыах сохы). Слово soqa в сарыг-югурском означает «кочка земли с корнями степной травы». Относительно хакасского сохы записано предание, по которому этот сеок (род) происходит из страны моол (моуол) , т е. из Монголии. По другим преданиям, этот род происходит из Западной Сибири (бассейн р. Тобола).

С. Е. Малов полагал, что желтые уйгуры (сарыг-югуры) поселились в местах своего теперешнего местожительства лет с тысячу тому назад, придя частью с запада (Восточный Туркестан), а частично спустившись несколько южнее из Монголии, из бассейна рек Орхона и Селенги (после войны с киргизами) 20. Как теперь известно, кыргызы нанесли сокрушительный удар по Уйгурскому каганату с помощью одного из уйгурских военачальников по имени Цзюйлу Мохэ (Кюлюг-Бага). Он призвал кыргызов, и удар был нанесен объединенными силами. Это обстоятельство облегчило кыргызам разгром каганата. Как сообщает А. Г. Маляв-кин, группа Цзюйлу Мохэ должна была остаться на месте. Что стало с нею впоследствии — откочевала ли она вместе с киргизами на север или рассеялась, — источники об этом не сообщают. Когда кидани захватили этот район, они не нашли здесь уйгуров. По сообщению А. Г. Малявкина, в обеих хрониках династии Тан имеется еще сообщение о небольшой группе уйгуров, которая была захвачена кыргызами в южной части Большого Хингана и уведена на север 21. Возможно, они осели в Туве и постепенно ассимилировались в местной среде.

Как видно из сообщений источников, в составе кыргызов находились и уйгуры, которые могли постепенно ассимилироваться. Вероятно, группа уйгуров Кюлюг-Бага была в какой-то мере уже «окыргызившимися» уйгурами в пределах Саяно-Алтая. Может быть, именно части таких групп населения влились в состав желтых уйгуров? Как сообщает С. Е. Малов, в языке желтых уйгуров, естественных потомков древних уйгуров, сохраняются многие старые черты древнеуйгурского языка их былых предков 22.

Э. Р. Тенишев полагает, что язык сарыг-югуров представляет собой результат взаимодействия языков уйгуров и кыргызов во время пребывания этих племен в Монголии 23. В IX в. вместе с потоком древних уйгуров сарыг-югуры переселяются на территорию Китая и Центральной Азии 24. Очевидно, автор, как и С. Е. Малов, полагает, что желтые уйгуры подверглись кыргызскому языковому влиянию в Монголии в IX в. При этом следует предположить, что так называемые кыргызы включали в себя не только собственно кыргызов, но и другие родо-племенные группы тюркоязычного населения Саяно-Алтая, на что указывают сходные черты современного сарыг-югурского и тюркских языков Южной Сибири.

Но поскольку сейчас известно, что кыргызы после победы над уйгурами в Монголии долго не задержались, а ушли обратно, на север от Танну-Ола, можно предположить, что взаимодействие разговорных языков (или ассимиляция и смешение) происходило еще до кыргызского наступления на уйгуров Монголии, т. е. когда части предков сарыг-югуров проживали в пределах Саяно-Алтая и тогда же говорили на z-языке и находились в тесном контакте с местными тюркскими z-диалектами. В IX в. в едином потоке с уйгурами (или позднее) они переселяются на свою современную родину уже с определенными языковыми признаками, родственными языкам и диалектам Южной Сибири.

В Туве z-признак (azak -нога) не получил распространения, там восторжествовал d-признак (adak - нога), присущий древнеуйгурскому (письменно-книжному) языку, что свидетельствует о заметном влиянии древних уйгуров и орхонских тюрков на местное население Тувы.

По с-признаку (вм. j) в начале слова тувинский язык, однако, находится в одной группе с хакасским, шорским и среднечулымским языками, что, очевидно, может свидетельствовать о частичном взаимодействии древнекыргызского разговорного языка (или его диалектов) с языком предков современных тувинцев, ибо языку орхоно-енисейских и древнеуйгурских памятников был присущ j-признак в начале слова.

Как уже говорилось, близкое сходство языка желтых уйгуров с языками Саяно-Алтая может быть объяснено этногенетическими причинами или близким контактированием. Приведем некоторые из сходных признаков. Так, одним из специфических признаков сарыг-югурского и хакасского, шорского, среднечулымского языков является употребление глухого р в начале слова (pas, pas' 'голова ’ вм. bas, bas' в других тюркских языках). Следовательно, языком кыргызов (или местного населения), взаимодействовавшим с языкохм предков сарыг-югуров, был язык (или диалект) с р-признаком в начале слова (pas, pas'). В то же время другая часть населения с z-языком говорила на языке (диалекте) с ft-признаком в начале слова (bas, bas'). От нее, видимо, откололись фуюйские кыргызы, говорящие ныне на языке, который также характеризуется b-признаком в начале слова.

Отметим, что b-признак характерен для усть-абаканского говора качинского диалекта, а p-признак — для сагайского, шорского диалектов современного хакасского языка и для среднечулымского диалекта.

Эти факты свидетельствуют, очевидно, о том, что в разговорном языке средневековых хакасов (кыргызов) существовали диалекты.

Приведенный признак (начальный глухой согласный р) А. П. Дульзон рассматривал как результат ассимиляции тюрками предшествующего нетюркского субстрата. Так, по его мнению, одна из наиболее ярких языковых особенностей — распределение в слове глухих и звонких смычных — была отмечена Ф. Коршем: в начале слова употребляются только глухие, внутри слова между гласными — только звонкие (pas' 'голова’, paz'y 'его голова’). Как отмечает А. П. Дульзон, эту особенность имеют хакасский, шорский, алтайский, чулымско-тюркский и др. Та же особенность характерна для угро-самодииских языков (мансиискии, хантыйский, ненецкий, селькупский) и енисейских (аринский, ассан-ский, коттский) 25. По данному признаку к ним примыкает и чувашский язык.

Таким образом, приведенная особенность (начальный глухой р) в указанной группе тюркских языков свидетельствует о том, что в языке-субстрате в начале слова употреблялись только глухие звуки или что глухие и звонкие в начальной позиции в слове не различались.

Далее, как сообщает Э. Р. Теншпев, для сарыг-югурского языка характерен перебой согласных s' > s, частично компенсируемый типично кыпчакским перебоем с' > s'. Примеры: tas камень вм. tas'; pas голова вместо pas' и т . д. Однако наряду с s-основами здесь существуют и s'-основы: pas' 'голова’ 26 и т. д. Подобный же перебой согласных с', s' > s мы наблюдаем в хакасских диалектах XVIII в. (качинский, сагайский, бельтирский), но в их современном бытовании с', s' заменены s: ауas', ауас' > ayas 'дерево'; s'as' > sas волосы .

Специфической особенностью хакасского и шорского языков является то, что в определенной группе слов в них употребляется в начале слов п вместо у в других тюркских языках и с' — в 'тувинском: nа' (хак.), с'а' (тув.), sah'a (якут.), jah'a (тат.) 'новый'. В языке сарыг-югуров этой особенности не наблюдается. Но в древнеуйгурском языке замечено употребление п вместо у в середине слова, как диалектный вариант для так называемого тг-диалекта. Наряду с обычным аjуу' в n-диалекте— аnyy'26 27. Возможно, в древнетюркский период чередование у ~ n ~ с' происходило более регулярно в определенной группе диалектов (языков). Пережиточно оно сохраняется в хакасском и шорском языках.

Общим признаком языка сарыг-югуров и качинского диалекта хакасского языка является переход s', s в с' — в сарыг-югурском и s в с' — в качинском диалекте в позиции между гласными: раs' 'голова', рас'уn 'его голову' (с.-югур.) и ay'as 'дерево', ау'ас'у 'его дерево' (кач.) 28.

Другой фонетический признак сближает сарыг-югурский с тувинским и тофаларским языками. Имеется в виду явление фарин-гализации. Как сообщает С. Е. Малов, слово am 'лошадь' в сарыг-югурском произносится с сильным придыханием, как бы ахт; слово же at 'имя' — с обычной, меньшей инкурсией. В сказках и рассказах глаголы в прошедшем времени (от основ на гласный звук) произносятся медленно, с очень большим придыханием: пармате (как пармахте), тет!(почти техт!). По мнению автора, придыхание при сильных звуках — особенность языка желтых уйгуров, подобное явление отчасти отмечено еще только в тувинском языке 29.

Некоторые исследователи полагают, что фарингализация, наблюдаемая в тувинском и тофаларском языках, имеет субстратное происхождение (В. М. Наделяев, В. И. Рассадин, Г. К. Вернер).

Как известно, это явление получило широкое распространение в енисейских языках. Сказанное, очевидно, можно распространить и на язык желтых уйгуров. Данный признак мог быть приобретен предками желтых уйгуров в пределах Саяно-Алтайского нагорья.

Другой особенностью языка желтых уйгуров является протеза (К) в начале некоторых слов: haja 'ладонь’, hajas 'ясное небо’, harva 'хлебные зерна’, hora- 'обертывать’, 'завертывать’ (по С. Е. Малову). В хакасском и других тюркских языках указанные слова бытуют без начального h: аjа, ajasarba, ora-. Но, как отмечают тувинские диалектологи, протетический h встречается в отдельных диалектах современного тувинского языка.

Таким образом, по отмеченным двум признакам язык сарыг-югуров сближается с тофаларским и тувинским яз ыками. Это, очевидно, свидетельствует о том, что в состав сарыг-югуров частично влились предки тофаларов и тувинцев или же они когда-то жили на одной территории. Однако больше сходства наблюдается у языка сарыг-югуров с языками хакасской подгруппы. Некоторые параллели имеются в области топонимики. Так, первый компонент названия провинции Ганьсу, где проживают сарыг-югуры, явно перекликается с южносибирской топонимикой. Ср. Ханти-гир и Кан — притоки Енисея; Ханкуль — название озера в Хакасии; Хан хара суг — гидроним и т. д. О других языковых параллелях между сарыг-югурским и хакасским, шорским, чулымским языками следует говорить особо.

Э. Р. Тенишев предполагает, что сарыг-югурский язык до VIII—IX вв. был d-языком. Под воздействием древних кыргызов он трансформировался в 2-язык.В какой-то мере его коснулось кыпчакское влияние (йотированное произношение начальных широких гласных, причастие и прошедшее время на -pan) 30.

Можно указать еще на то, что у сарыг-югуров отмечены остатки шаманства, что также сближает их с народностями Сибири. Средневековые хакасы (кыргызы) в основной массе, как известно, были шаманистами.

Таким образом, желтые уйгуры (сарыг-югуры) по своим языковым и другим особенностям тесно связаны с тюркоязычными народами Саяно-Алтая. Их язык, очевидно, имеет мало общего с современным уйгурским языком. В связи с этим С. Е. Малов писал, что «этот язык желтых уйгуров трудно считать уйгурским, поскольку мы знаем и разговорный уйгурский язык (Синьцзяна) и письменный (обширный, главным образом, буддийской литературы), а он представляет из себя или окиргизившийся в давнее время (какой-то) уйгурский язык или совсем другой язык»31.

Таким образом, исходя из данных разговорных языков киргизов уезда Фуюй, сарыг-югуров, а также хакасского, шорского, чулымского языков, можно, вслед за Э. Р. Тенишевым, полагать, что общим, преобладающим признаком разговорного языка тюркоязычных хакасов (кыргызов) IX—XII вв. был z-признак в середине слова (azak 'нога’ вм. ajakadak в других тюркских языках). Существовала также небольшая группа тюркоязычного населения с j-признаком в середине слова (ajak). Однако в разговорном языке общего населения Хакасско-Минусинской котловины преобладал z-признак. С одной стороны, этот язык включал в себя диалект кыпчакского типа с b- и dz'-/z'-признаками в начале слова (bir 'один’, bu'zeg 'высокий’ и dz'is, z'is 'медь’, dz'ol, z'ol 'дорога’, 'путь’); здесь также бытовал диалект с j-признаком в начале слова (jul ручей , jys' чернь , густой лес ). С другой стороны, в него входил и диалект с р- и с'- признаками в начале слова (ріr вм. bir 'один’, pu'zik вм. bo'zik 'высокий’; с'ul и c'ys вм. jul и jys'). Указанные признаки в разговорном языке населения Хакасско-Минусинской котловины сохранялись до XVI—XVII вв.

В течение XVIII—XX вв. происходило дальнейшее формирование самостоятельных языков в Южной Сибири. Наступило время их обособленного развития, стремления диалектов и говоров к консолидации в рамках определенных территорий, к территориальному единству. Так развились современные хакасский, шорский, чулымско-тюркский (или чулымский) языки, составляющие вместе с сарыг-югурским и языком кыргызов уезда Фуюй хакасскую подгруппу тюркских языков.

Опубликовано в История Хакасии

Д. Г. Савинов - ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ СВЯЗИ НАСЕЛЕНИЯ САЯНО-АЛТАЯ В ДРЕВНЕТЮРКСКОЕ ВРЕМЯ

/ТЮРКОЛОГИЧЕСКИЙ СБОРНИК. 1972. - Изд. Наука. 1973. - С. 339-350. 

В VIII—IX вв. Южную Сибирь населяли различные народы. Некоторые из них сыграли ведущую роль в истории Центральной Азии в эпоху раннего средневековья: древние тюрки, енисейские кыргызы, местные телеские племена Тувы и Алтая. Отношения между ними можно рассматривать в трех связанных между собой аспектах: политическом (отношения между государствами древних тюрков и кыргызов), этническом (определение степени родственности населения в пределах этих государств) и культурно-генетическом (сходство и различие комплексов материальной культуры в различных областях Саяно-Алтая). Два последних аспекта определяются вместе как проблема этнокультурных связей населения Саяно-Алтая в древнетюркское время.

В политическом отношении государства древних тюрков и кыргызов на протяжении всей истории оставались практически независимыми, хотя борьба между ними часто принимала острые формы. «Больше всего был нашим врагом киргизский сильный каган»,— сказано в памятнике в честь Тонь-юкука К Тюркские каганы неоднократно ходили через Кёгменскую чернь (Западные Саяны) в страну кыргызов, спускались по воде или через перевалы, где был «снег глубиной в копье», разбивали их и оставляли своего наместника, «говоря: „пусть не останется без хозяина страна Кёгменская“»1 2. После этого устанавливались, очевидно, другие дипломатические отношения. «Тукюесский дом выдавал своих дочерей за их (кыргызов.— Д. С.) старейшин»3, и посланники кыргызов в качестве «плачущих и стонущих» неизменно присутствовали при похоронах знаменитых тюркских каганов — Бумы-ня, Истеми и Кюль-тегина, хотя последний незадолго до этого принимал деятельное участие в разгроме ставки кыргы-зов. Кратковременные походы, подобные походу 710 г., кончавшиеся разгромом ставки и смертью непокорного кагана, не могли отразиться на этническом составе и культуре воюющих сторон.

Для понимания этого явления существенное значение имеет правильное представление о соотношении политических границ государства тюрков и кыргызов и этнических контуров населения собственно Саяно-Алтая. По карте С. В. Киселева государство кыргызов расположено на территории современной Хакассии, в то время как тюркские каганаты простираются от Аральского моря до Дальнего Востока4. Такая пропорция противоречит свидетельству Тан-шу, где сказано: «Хягас было сильное государство, по пространству равнялось тукюесским»5. Здесь же приводятся фактические данные о его пределах: на восток — до Прибайкалья (страна курыкан), на юго-запад — до Алтая (страна карлу-ков). Северная граница, как полагает Л. Н. Гумилев, проходила в районе Красноярска, где оно граничило с бома6. На всех этих территориях вплоть до Томска встречаются археологические памятники древних кыргызов7. В качестве естественной южной границы источники называют Западные Саяны (Кёгменская чернь) или хребет Танну-Ола (Тань-мань), простирающийся от Южного Алтая до Косогола8. Собственно кыргызы жили, безусловно, за Саянами, а южнее, на территории современной Тувы, до Танну-Ола, селились какие-то телеские племена, чики и азы, известные из древнетюркских надписей. Их-то в первую очередь покоряли тюрки, приходящие из Монголии; сначала азов, затем чиков, а уж потом, перевалив через Саяны, кыргызов. Основная территория расселения древних тюрков находилась в Монголии, и поэтому южная граница кыргызов в этническом отношении не являлась одновременно северной границей тюрков. Это положение подтверждается анализом археологических материалов и в первую очередь погребальным обрядом саяно-алтайских племен древнетюркского времени как наиболее стойким этническим признаком.

Исконным обрядом погребения у древних тюрков и кыргы-зов письменные источники называют трупосожжение. Кыргы-зы «сжигают покойника и берут его кости, когда пройдет год, тогда делают могильный холм»9. Тюрки также «в избранный день берут лошадь, на которой покойник ездил, и вещи, которые он употреблял, вместе с покойником сжигают, собирают пепел и зарывают в определенное время в могилу» 10. Обряд трупосожжения у кыргызов можно рассматривать как местное явление, основанное еще на позднетагарской и таш-тыкской традициях.

В Туве и на Алтае в предтюркское время сожжение покойника никогда не практиковалось. Очевидно, обычай трупосожжения был принесен сюда тюрками из района их первоначального расселения, который, видимо, включал в первую очередь Монгольский Алтай и Восточный Туркестан.

Ранние тюркские погребения с трупосожжением, с документально зафиксированными находками кальцинированных костей были исследованы А. Д. Грачом в Юго-Западной Туве11. В обоих тувинских комплексах обращает на себя внимание нахождение остатков трупосожжения не непосредственно в оградках, где установлены поминальные стелы, а в стороне, в отдельных кольцевых выкладках. Это соответствует тому, что говорится в известных строчках из Тан-шу: «В здании, построенном при могиле, ставят нарисованный облик покойного и описание сражений, в которых он находился в течение жизни» 12. Если рассматривать оградку как упрощенную проекцию храма типа комплекса Кюль-тегина («здание»), изваяние — как «нарисованный облик покойного», а надпись на стеле — как «описание сражений», то само захоронение следует искать не в оградке при изваянии, а в стороне. Больше всего памятников, содержащих тюркские трупосожжения, должно находиться на территории Монголии, к сожалению, очень слабо изученной в археологическом отношении. Затем они проникают в Южную Туву, на Алтай и спорадически появляются в Минусинской котловине 13.

В начале VII в. (628 г.) китайскими письменными источниками отмечена смена обряда погребения у древних тюрков: вместо сожжения покойника — трупоположение с конем. В связи с этим император Тайцзун обвинял тюрков в нарушении традиции, забвении обычаев предков, что и было, по его мнению, одной из причин гибели первого каганата 14. Однако еще и в 634 г. каган Хели, а затем и его племянник Хэлоху были «по кочевому обычаю» сожжены 15.

Это несоответствие, на которое уже неоднократно обращалось внимание16, является ключевым для понимания всей древнетюркской эпохи. Если тюрки действительно полностью сменили обряд погребения в начале VII в. и сожжение Хели было последним захоронением подобного рода, то вся масса погребений с конем от Тянь-Шаня до Монголии должна иметь тюркскую этническую принадлежность17. Если тюрки Ашина продолжали сжигать своих знатных покойников и после 630 г., о чем свидетельствует опять же способ захоронения Хели, то погребения с конем могут быть связаны и с другими этническими группами 18. С этой точки зрения интересно, что большинство древнетюркских каменных изваяний, несомненно каким-то образом связанных с обрядом трупосожжения, по имеющимся на них реалиям относится к VIII, а некоторые и к IX в.19.

Сопроводительное положение коня у алтайских племен известно начиная со скифского времени, получает наибольшее распространение в древнетюркское время и доживает практически до современности. Если придерживаться первоначальной локализации древних тюрков Ашина только в Горном Алтае, то смену обряда погребения в начале VII в. следовало бы рассматривать не как нарушение, а как восстановление прежней традиции, что противоречит сведениям письменных источников.

Исторически более оправданно не определение погребений с конем как исключительно древнетюркских памятников, а, наоборот, противопоставление тюркских сожжений и местного саяно-алтайского обычая сопроводительного захоронения коня. Зафиксированная письменными источниками смена обряда у древних тюрков, очевидно, отражает своего рода варваризацию населения окраин древнетюркского государства при сохранении обычая трупосожжения в элите этого общества. В Монголии это погребальные комплексы тюркских каганов рода Ашина, в Южной Сибири — оградки с изваяниями, принадлежащие, скорее всего, знатным воинам или представителям тюркской администрации в северных районах каганата.

Погребения с конем скорее относятся к местным теле-ским племенам, силами которых тюрки «геройствовали в пустынях севера»20. Отсюда столь широкое распространение их в Южной Сибири, Казахстане и Средней Азии. Трудно предположить, что по всей этой огромной территории практически одновременно произошла смена погребального обряда и, следовательно, все погребения с конем являются тюркскими.

Наиболее ранние погребения с конем можно отнести к VI в. В Горном Алтае это ранний комплекс Кудыргэ, где в одной из могил найдена монета 575—577 гг.21. Здесь же имеются погребения без коня и отдельное захоронение коня.

В степном Алтае раннетюркские памятники до недавнего времени известны не были. В 1970 г. в пределах большого средневекового могильника в местечке Осинки около дер. Ка-мышенка Усть-Пристанского района Алтайского края было раскопано несколько таких могил22. Все погребения в неглубоких ямах, положение покойника — на спине, головой на северо-запад. В Туве, как пишет Л. Р. Кызласов, памятников, «непосредственно относящихся к VI веку (типа алтайского могильника Кудыргэ), пока не обнаружено, но, вероятно, они будут открыты»23. Тем не менее в Туве есть, очевидно, погребение VI в.24 и, бесспорно, VII в.25.

Отдельные погребения, совершенные по обряду положения с конем, появляются и в Минусинской котловине. В 1928 г. С. В. Киселев раскопал несколько колец в пределах могильников Усть-Тесь и у села Кривинское26. При одинаковой конструкции намогильных сооружений здесь были обнаружены захоронения, совершенные по различным обрядам,— трупосожжение, одиночное трупоположение и трупоположение с конем. В погребениях с трупосожжениями найдены таштыкские вещи (маски, керамика) и кости лощади. В погребениях с конем — керамика таштыкского облика, квадратные пряжки с кнопкой (возможно, это остатки обломанного язычка) и вещи кудыргинского типа. В одиночных могилах — кости разрубленных баранов и таштыкская керамика. В пределах одного комплекса иногда сочетались обряд трупосожжения и трупоположения. Нахождение одинаковых элементов в погребениях, различных по обряду, позволяет рассматривать вслед за С. В. Киселевым этот памятник как единовременный.

Первоначально дата могильника была определена С. В. Киселевым по таштыкским параллелям и кочевническим элементам: VI—VII вв. Впоследствии погребения с конем из Усть-Теси были включены Л. А. Евтюховой в 4-й тип минусинских погребений по ее классификации (вместе с Кап-чалы II и Уйбат II) и датированы VIII—IX вв.27 28. Недавно на более раннюю дату Усть-Тесинского погребения вновь указала А. А. Гаврилова, поместив его в число памятников кудыргинского типа К этому же времени относится одно погребение, раскопанное А. Н. Бернштамом на Тянь-Шане (Аламышик-69), где в катакомбе была похоронена женщина с бараном и конским снаряжением29. А. Н. Бернштам сравнил это погребение с 4-м типом по классификации Л. А. Евтюховой и датировал его VIII—IX вв. Очевидно, что вместе с «удревнением» Усть-Тесинского комплекса датировка ала-мышикского погребения, действительно очень близкого к нему по составу сопроводительного инвентаря, должна быть пересмотрена.

Памятников VII—VIII вв. на территории Саяно-Алтая уже значительно больше. В Туве и на Алтае это преимущественно погребения с конем, но встречаются и одиночные погребения. Несколько позже появляются могильники, где в погребениях, совершенных по различным обрядам (трупосожжение и трупоположение), находятся одинаковые вещи30. Имеется несколько случаев смешанного обряда — сожжение покойника и сопроводительное захоронение коня31. Севернее Саян к этому времени относятся кыргызские трупосожжения типа Копенского чаа-таса и погребения с конем, продолжающие традицию Усть-Тесинского и Кривинского погребений,— могила на р. Таштык, раскопанная С. А. Теплоуховым32, Капчалы II33 и одна могила на Уйбате (Уйбат II)34.

Наиболее ранним в этом ряду является таштыкское погребение, относящееся к началу катандинского этапа по классификации А. А. Гавриловой. Положение могильника Капчалы II в общей системе памятников древнетюркского времени неоднократно обсуждалось в литературе. Л. А. Евтюхова, датируя его IX в., предполагала смену обряда у кыргызов на трупоположение с конем35. А. Д. Грач считает их памятниками тюркских военных «гарнизонов» на Среднем Енисее36. Однако ранняя дата Усть-Тесинского комплекса и промежуточное положение таштыкской могилы дают возможность рассматривать все погребения с конем в Минусинской котловине в генетическом развитии, как памятники какой-то этнической группы, жившей в Минусинской котловине вместе с кыргыза-ми. Наиболее поздним в этом ряду представляется Уйбат II, где найдены уже плоские ромбические наконечники стрел37.

Таким образом, общая картина погребальной обрядности на Саяно-Алтае в VI—VIII вв. оказывается значительно более сложной. В Минусинской котловине нет ранних — до VIII в. — сожжений, зато имеются погребения с конем и одиночные захоронения. В южной части Саяно-Алтая до IX в. продолжается традиция тюркских сожжений и местная традиция погребений с конем в среде местных (телеских?) племен.

В VIII в. появляется значительное количество погребений, совершенных по смешанному обряду, отражающих, очевидно, интенсивные этнические связи в этот период. В памятниках и Минусинской котловины38, и Тувы39, и Алтая 40в одинаковых условиях найдены серебряные сосуды одних и тех же форм.

По мнению А. А. Гавриловой, могилы Копенского чаа-та-са очень близки по внешнему облику к памятникам Горного Алтая (Курай, Туяхта), где основное захоронение совершено по обряду трупоположения, а сопроводительные — по обряду трупосожжения. А. А. Гаврилова предполагает возможность подобного способа погребения и в копенских курганах, в которых найдены также человеческие кости, относимые ранее к сопроводительному захоронению. По рассказам бугровщи-ков, ограбивших Копенский чаа-тас, записанным Г. Ф. Миллером, основное захоронение здесь было совершено по обряду трупоположения 41.

Многообразие форм погребальных обрядов, а следовательно, и этническая пестрота Саяно-Алтая в этот период не позволяют говорить о непосредственных этнокультурных контактах тюрков и кыргызов как определяющих для этой территории.

Основная область расселения древних тюрков находилась в Монголии и только какая-то часть их осела в Туве. Разделенные политическими границами государства тюрков и кыргызов, местные племена по обе стороны Саянского хребта продолжали поддерживать самые тесные этнические связи, что и нашло отражение в смешанном характере погребального обряда, особенно в VIII в. Наконец имели место и прямые миграции, в результате чего, например, в Минусинской котловине появляются погребения с конем, ранее здесь никогда не встречавшиеся. Какая-то группа населения, очевидно с юга, перешла через Саяны в позднеташтыкское время и продолжала жить в Минусинской котловине вплоть до VIII—IX вв., сохраняя свой традиционный обряд погребения. Это подтверждается и данными антропологии.

Антропологических материалов по самим кыргызам из-за обряда трупосожжения нет, поэтому В. П. Алексеев имеющуюся серию черепов (около 30) относил к «коренному населению— кыргызским кыштымам». По его мнению, «в конце I тыс. происходит... изменение физического типа древнего населения Минусинской котловины... в направлении приближения к центрально-азиатскому типу». Подчеркивая однородность этой серии, В. П. Алексеев считает, что «либо кочевники восприняли на месте обряд трупоположения... либо пришлое население оказало большое влияние на физические особенности местного населения»42. Очевидно, первое предположение более правильно, только обряд трупоположения с конем пришлые кочевники не переняли у местного населения, памятники которого, кстати, неизвестны, а принесли с собой из южных районов Саяно-Алтая, где этот способ погребения был наиболее распространенным.

Об этнокультурной близости племен Саяно-Алтая в древнетюркское время говорит и сходство основных форм сопроводительного инвентаря в погребениях соседних районов на различных хронологических этапах, и общая линия их развития, независимо от местонахождения в целом. В погребениях VI—VII вв. в Туве, на Алтае и в Минусинской котловине найдены длинные костяные накладки луков, стремена с петельчатой дужкой, двудырчатые костяные псалии с однокольчатыми удилами, округлые костяные пряжки. Орнаментация почти полностью отсутствует, и совсем не встречаются прорезные бляхи-оправы от наборных поясов. Тесно связанные еще с гуннской традицией (накладки луков, формы наконечников стрел, пряжек), эти памятники мало отличаются друг от друга и составляют ту основу, на которой вырастает в дальнейшем культура VII—VIII вв.

Вопрос внутренней хронологии памятников VII—VIII вв. является одним из самых сложных в древнетюркской археологии. К этому времени обычно относят подавляющее количество древнетюркских погребений. Типологически они помещаются между комплексами VI—VII вв. и более поздними, сросткинскими, IX—X вв. По наличию или отсутствию ранних или поздних элементов в пределах закрытых комплексов можно предварительно разделить их на две хронологические группы.

В первой группе, близкой к памятникам предшествующего периода, продолжают жить однокольчатые удила и костяные, двудырчатые псалии, но уже в эти отверстия часто вставляется железная скоба. Одновременно появляются первые «8»-видные удила с «5»-видными псалиями. Стремена остаются прежними, но более часты находки стремян с пластиной. Здесь впервые появляются поясные бляхи-оправы простых форм, но орнамента по-прежнему мало.

Вторая группа памятников VII—VIII вв. содержит ряд предметов, встречающихся в памятниках кыргызов за Саянами уже после 840 г., что и является для них terminus ante quem. Судя по большому количеству параллелей в поздних кыргызских трупосожжениях Тувы, эта группа может относиться ко второй половине VIII в.— первой половине IX в., т. е. синхронна времени существования уйгурского каганата в Центральной Азии. В одном случае вещи, характерные для этой группы памятников, были встречены вместе с сосудом, имеющим уйгурскую надпись43. Из предметных серий поздней группы памятников необходимо отметить серебряные сосуды определенных форм (табл. I, 24—26), прорезные бляхи оправы, тройники (табл. I, 13—15), подвесные сердцевидные бляхи (табл. I, 19—23), стремена с высокой пластинкой-лопаткой (табл. I, 1—3), пряжки с язычком на вертлюге (табл. I, 10— 12), «5»-видные псалии с завершением в виде сапожка, витые «8»-видные удила (табл. I, 4—9), овальные бляшки с рельефным краем (табл. I, 16—18) и др.

Памятники второй группы распространены по всей территории Саяно-Алтая, причем в них совпадают не только типы вещей, но и приемы их стилистического оформления. Независимо от местонахождения и обряда погребения в этих комплексах наблюдается устойчивый набор предметов. В это же время появляются и смешанные комплексы, сочетающие трупоположение и трупосожжение в различных вариациях. Кыргызские вещи в памятниках второй группы отличаются разнообразными растительными орнаментами, но и в орнаментации некоторых поясных наборов Тувы и Алтая также использованы мотивы растительного характера. Единство материальной культуры в этот период представлено наиболее полно и отражает как единый процесс сложения южносибирской культуры, так и возросшие связи между различными районами Саяно-Алтая в VIII—IX вв.

Определение хронологии этой группы памятников позволяет объяснить это явление и с исторической точки зрения.

Таблица I

I — Минусинская котловина, II—Тува, III — Алтай 1, 10, 16, 19, 24—Копены (по Л. А. Евтюховой); 4, 13, 20 — Капчалы I (по В. П. Левашовой); 7 — Уйбат (по Л. А. Евтюховой); 2, 5, 11, 17 — Монгун-Тайга (по А. Д. Грачу); 8, 14 — Саглы (по А. Д. Грачу); 21, 22 — Джаргаланты, Монголия (по Л. А. Евтюховой); 25 — Центральная Тува (находка автора); 3, 9, 12, 15, 18, 26— Курай (по С. В. Киселеву и Л. А. Евтюховой), 6—Катанда (по А. А. Гавриловой), 23—Северный Алтай (по А. П. Уманскому)

С падением Второго каганата южная часть Саяно-Алтая вышла из подчинения государству древних тюрков. Уйгуры, захватившие власть в Центральной Азии после 745 г., были народом чуждым как для кыргызов Среднего Енисея, так и для местных племен и остатков древних тюрков в южных районах Саяно-Алтая. Обладая развитым земледелием, они имели оседлые поселения, строили города. Материальная культура их была совершенно иной. Подчинив чиков, уйгуры возвели вдоль Саянского хребта ряд оборонительных крепостей не только против кыргызов, которые продолжали жить за Саянами, но и для защиты от местного населения44. Очевидно, в этом единении тюркоязычных народов Саяно-Алтая против уйгуров и возросли этнические и культурные связи кыргызов и прежних подданных Тюркского каганата, выразившиеся в смешении погребальной обрядности и сложении единого культурного комплекса, представленного памятниками второй группы. Началась длительная позиционная война, закончившаяся в 840 г. победой кыргызов. Кыргызы перешли через Саяны и перенесли свою ставку в Северо-Западную Монголию, к подножию Танну-Ола. Тем самым политическая граница по Саянам была сломана и произошло давно подготовленное в этническом и культурном отношении объединение тюркоязычных народов Саяно-Алтая в пределах единой историко-этнографической области.

1

   С. Е. Малов, Памятники древнетюркской письменности, М., 1951, стр. 66.

2

   Там же, стр. 39.

3

   Н. Я. Бичурин, Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена, т. I, 1950, стр. 354.

4

   С. В. Киселев, Древняя история Южной Сибири, М.,.    1951,

табл. XLVII.

5

   Н. Я. Б и ч у р и н, Собрание сведений, стр. 354.

6

   Л. Н. Г у м и л е в, Древние тюрки, М., 1967, стр. 264.

7

   Восточнее Минусинской котловины памятники кыргызов пока не найдены, и принадлежность прибайкальских районов кыргызам представляется сомнительной.

8

   Н. В. К ю н е р, Китайские известия о народах Южной Сибири, Центральной Азии и Дальнего Востока, М., 1961, стр. 57.

9

   Там же, стр. 60.

10

   Н. Я. Б и ч у р и н, Собрание сведений, стр. 230.

11

   А. Д. Грач, Древнейшие тюркские погребения с сожжением в Центральной Азии,— сб. «История, археология и этнография Средней Азии», М., 1968, стр. 207—214.

12

   L і u М a u-t s a i, Die chinesischen Nachrichten zur Geschichte des Ost-Turken (T’u-kue), Bd I, Wiesbaden, 1958, стр. 9, 42.

13

   На это указывают немногочисленные находки здесь древнетюркских каменных изваяний (М. П. Грязнов, Минусинские каменные бабы в связи с некоторыми новыми материалами,— СА, 1950, XII, стр. 128—156).

14

   L і и М а u-t s а і, Die chinesischen Nachrichten, стр. 203.

15

   H. Я. Б и ч у p и н, Собрание сведений, стр. 256.

16

   Подробно об этом см.: С. И. Вайнштейн, Некоторые вопросы истории древнетюркской культуры,— СЭ, 1966, № 3, стр. 61.

17

   Л. Р. Кьізласов, История Тувы в средние века, М.,    1969,

стр. 18.

18

   С. И. Вайнштейн, Некоторые вопросы истории, стр. 61; Л. Н. Г у-милев, Древние тюрки, стр. 260—261.

19

   Л. А. Евтюхова, Каменные изваяния Южной Сибири и Монголии,— «Материалы и исследования по археологии Сибири»,— т. I, М., 1952 (МИА, № 24), стр. 65—68.

20

   Н. Я. Б и ч у р и н, Собрание сведений, стр. 301.

21

   А. А. Гаврилова, Могильник Кудыргэ как источник по истории алтайских племен, М.— Л., 1965, стр. 26, табл. XXI.

22

   Раскопки палеоэтнографического отряда Алтайской этнографической экспедиции ЛГУ под руководством автора этих строк.

23

   Л. Р. Кызласов, История Тувы в средние века, стр. 18.

24

   А. Д. Грач, Археологические раскопки в Монгун-Тайге и исследования в Центральной Туве,— «Труды ТКЭАН», М.— Л., 1960, т. I, стр. 33—36.

25

   С. И. Вайнштейн, Памятники второй половины I тысячелетия в Западной Туве,— «Труды ТКЭАН», М., 1966, т. II, стр. 293—334.

26

   С. В. Киселев, Материалы археологической экспедиции в Минусинский край в 1928 г.,— «Ежегодник Государственного музея им. Н. М. Мартьянова в г. Минусинске», 1929, т. VI, вып. 2, стр. 144— 149, табл. V.

27

   Л. А. Е в т ю х о в а, Археологические памятники енисейских кыргы-зов (хакасов), Абакан, 1948, стр. 60—61.

28

   А. А. Гаврилова, Могильник Кудыргэ, стр. 58.

29

   А. Н. Бернштам, Историко-археологические очерки Центрального Тянь-Шаня и Памиро-Алая, М.—Л., 1952 (МИА, № 26), стр. 84.

30

   М. П. Грязнов, Раскопки на Алтае,— «Сообщения ГЭ», 1940, № 1, стр. 17—21; Ф. X. Арсланова, Бобровский могильник,— «Изв. АН Казахской ССР, серия общественных наук», 1963, вып. 4, стр. 69—72; М. Г. Е л ь к и н, Раскопки курганов позднего железного века в Кемеровской области,— сб. «Некоторые вопросы истории Западной Сибири», Томск, 1959, стр. 15—17.

31

   Ф. X. Арсланова, Бобровский могильник; А. Д. Грач, Археологические раскопки в Монгун-Тайге, стр. 36—40.

32

   С. А. Теплоухов, Опыт классификации древних металлических культур Минусинского края,— МЭ, 1929, т. IV, вып. 2, стр. 55, табл. VII, 1.

33

   В. П. Левашова, Два могильника кыргыз-хакасов,— МИА, № 24, 1952, стр. 121 — 136.

34

   Л. А. Евтюхова, Археологические памятники, стр. 61—63.

35

   Там же, стр. 66—67.

36

   А. Д. Грач, Хронологические и этно-культурные границы древнетюркского времени,— «Тюркологический сборник. К шестидесятилетию А. Н. Кононова», М., 1966, стр. 191.

37

   Первые плоские наконечники стрел в достоверных комплексах Южной Сибири появляются не ранее середины IX в. Поэтому спорными представляются утверждения Л. Р. Кызласова о «зарождении наконечников стрел подобного типа в III в. н. э.» на основании единичной находки типологически позднего наконечника стрелы в кургане 5 мог. Джесоса (Л. Р. К ы з л а с о в, Таштыкская эпоха,— изд-во МГУ, 1960, стр. 138— 139) и реконструкция обломка железного предмета в мог. 5 Кудыргэ, как плоского наконечника стрелы (А. А. Гаврилова, Могильник Кудыргэ, табл. XI, 14).    . ..

38

   Л. А. Е в т ю х о в а, Археологические памятники, стр. 40—46.

39

   А. Д. Г р а ч, Археологические исследования в Кара-Холе и Могун-Тайге,— «Труды ТКЭАН», М.— Л., 1960, т. I, стр. 129—143, рис. 88.

40

   С. В. Киселев, Л. А. Евтюхова, Отчет о работах Саяно-Алтайской археологической экспедиции в 1935 году,— «Труды ГИМ», 1941, XVI, стр. 113, табл. II, рис. 2.

41

   А. А. Гаврилова, Могильник Кудыргэ, стр. 65—66.

42

В. П. Алексеев, Палеоантропология Хакассии эпохи железа,— Сб. МАЭ, XX, 1961, стр. 273—278.

43

А. А. Гаврилова, Новые находки серебряных изделий периода господства кыргызов,— КСИА, 1968, 114, стр. 24—30.

44

С. И. Вайнштейн, Средневековые оседлые поселения и оборонительные сооружения в Туве,— УЗТНИИЯЛИ, 1959, т. VII; Л. Р. К ьі з-л а с о в, Средневековые города Тувы,— СА, 1959, № 3, стр. 66—75; его же, История Тувы в средние века, стр. 56—87.

Опубликовано в История Хакасии
Среда, 02 апреля 2014 22:17

Динлинская проблема

Динлинская проблема

Пересмотр гипотезы Г.Е. Грумм-Гржимайло в свете новых исторических и археологических материалов

Лев Николаевич Гумилёв

Опубликовано // Известия Всесоюзного Географического общества СССР. 1959. No 1.

ИЗЛОЖЕНИЕ ГИПОТЕЗЫ

Изучение древней истории Китая заставило Г.Е. Грумм-Гржимайло сделать несколько палеоэтнографических выводов.

1. "Белокурая раса, динлины китайцев, имела на заре китайской истории обширное распространение в Средней Азии ([*5], с. 38).

Это утверждение построено на ряде наблюдений и нескольких гипотезах. Китайские летописцы знают народы да, дали и динлин в долине р. Хуанхэ. По-видимому, это варианты произношения одного этнонима. Народ этот был не китайским. Себя китайцы в древности называли "черноволосыми", а динлины были белокуры и голубоглазы. Одно из этих племен называлось чади, т.е. красные ди. Тип их, восстановленный на основании сводки сведений, "характеризуется следующими признаками: рост средний, часто высокий, плотное и крепкое телосложение, продолговатое лицо, цвет кожи белый с румянцем на щеках, белокурые волосы, нос выдающийся вперед, прямой, часто орлиный, светлые глаза" ([*5], с. 34-35). Психический склад их отличался воинственностью и столь сильно развитым индивидуализмом, что динлинам никогда не удавалось создать своего государства. Они жили мелкими общинами, занимались охотой и рыбной ловлей и охотно продавали свои мечи, поставляя наемников китайским князьям. Формой брака была моногамия, религией - культ героев ([*5], с. 34-35). Они весьма напоминают древних кельтов и германцев, но языком их был как будто один из индокитайских.

2. "К динлинской расе принадлежат четыре древних народа Центральной Азии: кыргызы на верхнем Енисее, динлины в Прибайкалье, усуни, которых история застает у оз. Лобнор, но в момент передвижения их на запад - в северный Тянь-Шань, и бома в Саяно-Алтае" ([*5], с. 5).

"Все эти четыре народа имели голубые (зеленые) глаза и белокурые (рыжие) волосы. Все эти народы были более или менее смешаны с соседями. К динлинам относятся енисейские остяки-кеты" ([*5], с. 38).

3. "Появление динлинских племен на севере Гобийской пустыни связывается с проигрышем динлинами тысячелетней войны с китайцами. Племена ди зафиксированы в Китае в III тысячелетии до н.э. как аборигены" ([*5], с. 14). "За 3000 лет часть динлинов была истреблена, часть бежала, часть смешалась с китайцами. Смешение произошло в эпоху Чжоу, XII в., причем чжоуские племена состояли в большой мере из ди. Этим объясняется наличие у древних китайцев высоких носов и пышных бород" ([*5], с. 15-16).

4. "Другая часть разбитых динлинов отступила на юг, в джунгли Сикана и Юньнани. Там они превратились в лесные племена - мань китайских географов. Потомками их являются черные поло, имеющие ряд европеоидных черт, а также племена цзеляны, яо-мяо, вони, йе-жэнь, путэ и мосо" ([*5], с. 28-33).

5. Потомками динлинов, смешанных с тибетцами, монголами и китайцами, являются тангуты в Амдо и окрестностях Ганьчжоу, воинственные горцы, больше похожие на кавказцев, чем на монголов. Тангуты [+1] говорят на тибетском языке.

6. "Приближаясь по языку к народам индокитайской группы, динлины по своим физическим признакам и психическим особенностям принадлежали к той же белокурой расе, которая некоторыми антропологами считается первобытной в Европе" ([*5], с. 38).

 

Этот последний вывод, наиболее рискованный, основан на следующем соображении: "Возможно ли допустить существование двух рас, различных по происхождению, но одаренных одинаковыми физическими признаками и психическими особенностями? Конечно, нет" ([*5], с. 35). Для подтверждения последнего вывода приходится прибегнуть к положению об изменяемости расы в зависимости от природных условий, причем полагать, что такое изменение может быть очень быстрым: в течение двух-трех столетий ([*5], с. 34). Процесс исчезновения динлинов с исторической арены, если признать правильным все вышеприведенные выводы, закончился в начале II тысячелетия н.э.

Динлинская гипотеза вызвала сначала резкий отпор как в силу своей новизны, так и вследствие недостаточности аргументации. Правда, в то время аргументов за и против больше не было.

Прошло 40 лет - срок немалый. Материала накопилось, и многие положения уже поддаются проверке.

ПРОВЕРКА ДИНЛИНСКОЙ ГИПОТЕЗЫ

1. Динлины, народ, расово отличный от китайцев, несомненно существовал. Ди и дали действительно варианты одного этнонима в фонетической передаче. Однако здесь возможно уточнение: ди - аборигены северо-западного Китая; обитали они в горах северной Сычуани, в восточной Ганьсу и в Шэньси, причем в Ганьсу жили бэй-ди, т.е. северные ди ([*4], с. 13). Надо думать, что основная масса ди жила южнее. Действительно, в эпоху У-ху (IV-V вв.) в северной Сычуани держалось княжество Ву-ду, населенное отраслью ди - племенем бома. Вполне вероятно, что это - осколок некогда многочисленного народа, часть коего вошла еще в эпоху Чжоу (I тысячелетие до н.э.) в состав китайцев. Дили были, по-видимому, родственны ди, так как второе их название - чи-ди, т.е. красные ди. Это был народ степной, кочевавший в Хэси (степь к западу от Ордоса) и, возможно, восточнее. Но в историческую эпоху в Ордосе и Иньшане их уже не было. В чистом виде нам этот народ неизвестен, но мы его встречаем как доминирующий компонент прежде всего в теле (возможно, вариация этнонима дили), т.е. племенной группе, в которую входили уйгуры, и, возможно, в народе усунь и как жун-ди, которых я считаю предками тангутов. Переселение их на север - явление сравнительно позднее: в III в. до н.э. они были разлучены со своими единоплеменниками в Сычуани и вытеснены в степь, а в IV в. н.э. перешли на север в Джунгарию ([*4], с. 213-214). Однако, возможно, что они и ранее проникали на север. Археология фиксирует в "карасукскую эпоху" появление в Минусинской котловине северокитайского элемента ([*11], с. 142).

Посмотрим, что дают нам современные палеоантропология и археология. С глубокой древности до начала исторически известного периода в Саяно-Алтае сменились три культуры: афанасьевская (до 2000 г. до н.э.), андроновская (2000-1200 гг. до н.э.) и карасукская (1200-700 гг. до н.э.). Каждой из этих культур соответствует особый расовый тип. "Афанасьевцы" имели "резко" выступающий нос, сравнительно низкое лицо, низкие глазницы, широкий лоб - все эти признаки говорят о принадлежности их к европейскому стволу. От современных европейцев "афанасьевцы" отличаются, однако, значительно более широким лицом. В этом отношении они сходны с верхнепалеолитическими черепами Западной Европы, т.е. с "кроманьонским" типом в широком смысле этого термина ([*10], с. 65).

Наследниками "афанасьевцев" были племена "тагарской" культуры ([*11], с. 128), дожившей до III в. до н.э., после чего они приняли в себя несколько монголоидных примесей и создали "таштыкскую" культуру. По поводу носителей этих культур Кызласов высказал оригинальное мнение, причислив их к уграм, и, больше того, всех угров Западной Сибири он выводит с Саян и Енисея, считая их потомками тагарских динлинов ([*13], с. 13). Гипотеза Кызласова воспроизводится у Смирнова ([*20], с. 23), но и этот автор не считает нужным аргументировать это спорное положение. С этим мнением нельзя согласиться. Кызласов хочет найти подтверждение своей концепции у Дебеца, но тот категорически заявляет, что долихоцефальные черепа обских угров "отличаются от европейских и имеют особую азиатскую форму" ([*9], с. 71). Угорские же топонимы в Хакасии легче объяснить приходом угров туда, нежели наоборот.

Итак, есть все основания считать динлинов особым народом европейской, т.е. белой расы.

Но идентичность их с европейскими народами не подтверждается. Дебец приходит к выводу, что "тип этот является недифференцированным общим прототипом европейского расового ствола" ([*10], с. 67). Наконец важен третий вывод Дебеца: "Южная степная полоса (Сибири до Енисея) была заселена европейцами еще в палеолите" ([*10], с. 68; [*17], с. 56). Эти выводы, основательно аргументированные Дебецом, говорят против предположения о заселении южной Сибири эмигрантами с юго-востока, т.е. против отождествления динлинов и ди.

Носители "андроновской" культуры близки к "афанасьевцам" - динлинам, но не тождественны с ними. "Очагом формирования "андроновского" подтипа были казахстанские степи, и в Минусинском крае "андроновцы" являются западными пришельцами" ([*10], с. 70). На западе элементы "андроновской" культуры переживают ее минусинский вариант, и поэтому представляется возможным видеть в "андроновцах" древних кипчаков - кюе-ше, народ, несомненно, динлинского происхождения ([*5], с. 57-59). В древности китайцы знали об этом народе, видимо, очень мало. Он упомянут в числе племен, покоренных хуннами в 205-203 гг. до н.э. ([*4] т. 1, с. 50). Вначале мы встречаем кипчаков на Алтае, но затем, когда они смешались с черноволосым народом "канглы", получились половцы русских летописей, или куманы венгерских хроник. Самое название "половцы" сопоставляется с цветом их волос - половым, т.е. соломенно-желтым. Согласные сведения китайских и мусульманских авторов подтверждают эту характеристику ([*5], с. 57).

Таким образом, нет никаких оснований не рассматривать "андроновцев" - кипчаков как западный вариант динлинской расы, тем более что китайцы упоминают западных динлинов в бассейне Иртыша ([*27], с. 560-561), которых они отличают от восточных, им хорошо известных ([*5], с. 50). Связь их с ди не установлена, а отличие от европейских и азиатских арийцев несомненно.

В отличие от предыдущих расовый тип населения карасукской эпохи крайне смешанный. Имеется примесь узколицого монголоидного элемента, относящегося к дальневосточной расе азиатского ствола ([*10], с. 83). Такие расы сформировались в Китае в эпоху Ян Шао. Археология подтверждает данные антропологии: в карасукское время в южной Сибири встречаются вещи, сходные с северокитайскими ([*11], с. 114-116). Факт переселения с юга не вызывает теперь никаких сомнений, но любопытно и важно, что переселился уже смешанный народ. "К узколицым южным монголоидам примешан европеоидный брахикранный тип, происхождение коего неясно, так же как и место его в систематике" ([*30], с. 83).

Вопрос о монголоидном типе несложен, а вот этот загадочный брахикранный европеоидный элемент, пришедший из Китая, сам напрашивается на то, чтобы сопоставить его с ди, и тем самым возвращает нас к вопросу о тождестве ди и динлинов. Родиной динлинов китайцы считали "песчаную страну Шасай", т.е. пустыню Гоби ([*5], с. 11). Если так, то динлины не аборигены Китая, а давние обитатели Монгольской равнины. Дили же вытеснены в степь в историческое время. Значит, динлины не ди. Правда, китайцы часто называют ди динлинами ([*5], с. 11), но никогда не называют динлинов ди. Вероятно, слово "динлин" было полисемантично и имело нарицательное значение вместе с этнонимическим. В контексте оно звучит как метафора. Но вместе с этим динлины и ди имели какое-то расовое сходство. Какое?

Наличие европеоидного элемента разных типов в Сибири и в Китае как будто решает вопрос так: ди и динлины - народы европейского расового ствола, но различных расовых типов; сходные, но не идентичные.

Г.Е. Грумм-Гржимайло совершенно справедливо замечает: "Длинноголовая раса, населявшая южную Сибирь в неолитическую эпоху, едва ли имела какую-либо генетическую связь с племенами ди, т.е. динлинами (?), жившими, как мы знаем, с незапамятных времен в области бассейна Желтой реки. Скорее в ней можно видеть расу, остатки которой и до настоящего времени сохранились на дальнем востоке Азии (айно)" ([*5], с. 43). Но динлинами китайцы считали именно эту длинноголовую расу, а Саянские горы называли Динлин ([*4], с. 107). Динлины исчезли с исторической арены в середине II в. ([*5], с. 167), а дили - чи-ди вступили на нее в IV в. И надо полагать, что енисейские кыргызы были связаны именно с аборигенами Сибири, динлинами, а не пришлыми с юга ди. Южная ветвь динлинов, кочевавшая к югу от Саянских гор, перемешалась с хуннами, и не случайно китайцы внешним отличительным признаком хуннов считали высокие носы. Когда Ши Минь в 350 г. приказал перебить всех хуннов до единого, "погибло много китайцев с возвышенными носами" ([*5], с. 15; [*31], с. 350).

О судьбе западной прииртышской ветви динлинов прямых сведений нет, но, исходя из хода событий, можно догадаться, что они, смешавшись с уграми, составили народ сабир, который в V в. прорвался на Кавказ. Там сабиры долго торговали мечом, служа то императору Византии, то шахиншаху Ирана, пока не растворились среди кавказских народов.

Переходим к последнему и наиболее загадочному белокурому народу - северным бома. Бома населяли северные склоны Саяно-Алтая ([*5], с. 51, 59). Известно о них, согласно переводу Шаванна, следующее: "Они ведут кочевой образ жизни; предпочитают селиться среди гор, поросших хвойным лесом, пашут лошадьми; все их лошади пегие, откуда и название страны - Бома (пегая лошадь). К северу их земли простираются до моря. Они ведут частые войны с хагасами, которых очень напоминают лицом, но языки у них разные, и они не понимают друг друга. Дома строят из дерева. Покровом деревянного сруба служит древесная кора. Они делятся на мелкие кланы и не имеют общего начальника" ([*26], с. 29). Перевод Иакинфа имеет отличия: масть лошадей - саврасая; верхом бома не ездили, а держали лошадей только для молока; войско бома исчислено в 30 тыс. чел. ([*4], с. 350). Итак, это был народ по сибирским масштабам крупный. К счастью, мы имеем подлинные названия этого народа в китайской передаче: бице-бике и олочже ([*4], с. 350). Отсюда становится понятно, что бома - просто кличка, и сопоставление сибирских бома с ганьсуйскими необоснованно, тем более что они пишутся разными иероглифами ([*5], с. 13). Этнонимы их совпадают с бикин - древнее племя, упомянутое Рашид ад-Дином, и алакчин, о которых пишет Абуль-гази, что "у них все лошади пегие, а очаги золотые". Страну Алакчин он помещает на Ангаре ([*5], с. 353-354). Таким образом, мы не можем причислять бома ни к дили, ни к динлинам.

Локализовав алакчинов, обратимся к антропологии Прибайкалья. Там в неолитическую эпоху, вероятно, очень затянувшуюся, намечаются три типа: 1) эскимоидный - на среднем течении Ангары, где нет европеоидной примеси, 2) палеосибирский - на верхнем течении Ангары и Лены и 3) европеоидный, просочившийся из Саяно-Алтая и смешавшийся с аборигенами. Область распространения этого типа в Прибайкалье ограничивается южными его районами, прилегающими к островкам степей или черноземных почв, цепочка которых тянется от Минусинского края до Канской степи примерно вдоль линии нынешней железной дороги ([*10], с. 58-61). Сходную картину мы наблюдаем в Красноярском крае ([*10], с. 62). Итак, наличие северных бома, вернее алачинов и бикинов, подтверждается. Этническое различие их с динлинами при расовом сходстве не должно нас удивлять. Распространены они были, вероятно, очень широко: от Алтая до Байкала.

Что касается кетов, то европеоидность их сильно преувеличена. Дебец их относит к енисейскому расовому типу азиатского ствола.

Тип он считает древним ([*10], с. 313). Мои личные физиогномические наблюдения на Нижней Тунгуске подтверждают эту характеристику. Большинство кетов оказались монголоидами, только один старик имел орлиный нос и высокий рост, но и он ничем не напоминал европейца. По культуре кеты примыкают к западносибирской (угорской) группе, и если и была у них европеоидная примесь, то рассматривать их как осколок динлинов нет достаточных оснований.

Перейдем на юг, в Китай.

К степной группе ди относятся: теле, усуни и загадочные бай-ди. О племенной группе теле, к которой принадлежат, между прочим, уйгуры, нет никаких сомнений, ибо первое их название было чи-ди, т.е. красные ди ([*4], т. I, с. 214), и кочевали они первоначально в Хэси, откуда распространились по Халхе и Джунгарии. На китайском рисунке уйгур изображен "человеком с толстым носом, большими глазами и с сильно развитою волосяной растительностью на лице и на всем теле и, между прочим, с бородой, начинавшейся под нижней губой, с пышными усами и густыми бровями" ([*5], с. 18). Ныне потомки теле уцелели только в Наньшане (пров. Ганьсу); у них нет косоглазия и желтизны в лице ([*15], с. 96-97). Собственное название их сарыг-югуры, а китайцы называют их хуан-сифань, т.е. желтые западные тангуты ([*15], с. 96-97), подчеркивая антропологическую, а не лингвистическую близость, ибо последней нет. Весьма важно, что такое же сходство отмечали китайцы и тибетцы, называя некоторые племена ди динлинами. Тут мы имеем скорее фигуральное выражение, чем этноним, так как уйгуров и кыргызов, близких по облику и даже языку, китайцы никогда не объединяли. Усуни нам известны как смешанный с саками и юэчжами народ. Это подтверждается палеоантропологией. Некоторые из добытых черепов относятся к средиземноморской, другие к памиро-ферганской расе ([*10], с. 180). Однако находок так мало, что невозможно решить, принадлежат ли они собственно усуням или слившимся с ними сакам и юэчжам.

Вопрос об усунях вызвал появление разнообразной литературы ([*4], с. 13). Надо думать, что основная масса ди жила южнее. Действительно, в эпоху У-ху (IV-V вв.) в северной Сычуани держалось княжество Ву-ду, населенное отраслью ди - племенем бома. Вполне вероятно, что это - осколок некогда многочисленного народа, часть коего вошла еще в эпоху Чжоу (I тысячелетие до н.э.) в состав китайцев. Дили были, по-видимому, родственны ди, так как второе их название - чи-ди, т.е. красные ди. Это был народ степной, кочевавший в Хэси (степь к западу от Ордоса) и, возможно, восточнее. Но в историческую эпоху в Ордосе и Иньшане их уже не было. В чистом виде нам этот народ неизвестен, но мы его встречаем как доминирующий компонент прежде всего в теле (возможно, вариация этнонима дили), т.е. племенной группе, в которую входили уйгуры, и, возможно, в народе усунь и как жун-ди, которых я считаю предками тангутов. Переселение их на север - явление сравнительно позднее: в III в. до н.э. они были разлучены со своими единоплеменниками в Сычуани и вытеснены в степь, а в IV в. н.э. перешли на север в Джунгарию ([*4], с. 213-214). Однако, возможно, что они и ранее проникали на север. Археология фиксирует в "карасукскую эпоху" появление в Минусинской котловине северокитайского элемента ([*1];    [*2], с. 450-451; [*3], с. 96-100; [*5], с. 5-9; [*21], с. 137; [*29], с. 70; [*32]), но почти вся она относится к историческому периоду, когда усуни заняли Тянь-Шань. Для нас же интересно сейчас происхождение усуней и первоначальная их территория - "древние усуньские земли" [+2]. Эту территорию путешественник II в. До н.э. Чжан Цянь указывал между Дуньхуаном и Циляншанем, т.е. Восточным Тянь-Шанем ([*5], с. 99). Это подтверждает Ши Цзи, устанавливая, что в конце III в. усуни бежали отсюда под давлением юэчжей ([*5], с. 99). Это снимает мнение Аристова, считавшего усуней частью енисейских кыргызов, пришедших на Тянь-Шань из средней Монголии за полтора века до н.э. (по Грумм-Гржимайло [*5], с. 5). Основанием для сопоставления кыргызов и усуней было описание типа последних: "Усуньцы обликом весьма отличны от других иностранцев Западного края. Ныне тюрки с голубыми глазами и рыжими бородами, похожие на обезьян, суть потомки их" ([*4], т. 2, с. 190). Однако, учитывая сведения Чжан Кяня и Ши Цзи, справедливее видеть в усунях ветвь дили, а не сибирских динлинов, которым нечего было пробираться на Тянь-Шань таким кружным путем. Однако европеоидность усуней не подлежит сомнению, ибо позднейшие китайские ученые производят русских от удалившихся на север усуней ([*18], с. 224-225). Поэтому надо считать, что в Древнем Китае тип усуней не вызывал сомнений.

Наконец бай-ди, т.е. белые ди. До 636 г. до н.э. они жили в Хэси вместе с красными ди, но в указанный год были выгнаны китайским князем Вын Гуном ([*4], т. 1, с. 43). О чи-ди (красных ди) мы впоследствии много слышим, но куда же девались белые?

Они обнаруживаются, как ни странно, на Памире, в Ишкашиме и на склонах Гиндукуша, причем здесь они называются "бади", что местными персоязычными жителями осмысляется как "ветреные", от слова ветер. Нужно ли говорить, что это обычная попытка осмысления чужого слова. Столицей их был впоследствии город Бадиян, и к их числу принадлежали эфталиты; видимо, поэтому их называли "белые хунны" [*6]. Внешний вид бади вполне соответствует предполагаемому типу ди: светлые волосы, плотное сложение, голубые глаза. Бади и их южные соседи африди напоминают больше кельтов, чем своих соседей афганцев и таджиков.

Напрашивается гипотеза, что, подобно тому как чи-ди отступали в степь на северо-запад, бай-ди отошли в горы на юго-запад.

Для проверки этой гипотезы обратимся во внутренний Китай и посмотрим, какое место занимал там в древности рыжеволосый элемент и каково его отношение к племенам жунов, из которых вышли и красные и белые ди.

Тезис о тысячелетней борьбе "черноволосых" китайцев с "рыжими дьяволами" - ди в свете современной этнографической науки выглядит несколько иначе. Грумм-Гржимайло, с одной стороны, предполагает, что борьба рыжих автохтонов с черноволосыми пришельцами приняла решительный характер лишь в Чжоускую эпоху ([*5], с. 16), а с другой, считает чжоусцев народом, смешанным из ди и китайцев, причем впоследствии роль ди сводилась к участию в междоусобных войнах китайских князей в качестве авангарда ([*5], с. 16). Тут некоторое несоответствие. Затем он указывает, что многие китайские императоры имели орлиный профиль и пышную бороду. Справедливо. В "Троецарствии" точно так описаны многие герои, а один из них, рыжебородый Сунь Цюань, даже носил прозвище "голубоглазый отрок" ([*14], с. 369). Но ведь это китайская аристократия, а когда же аристократия комплектуется из числа побежденных? Если борьба имела место, то надо считать, что победили ди, а этого не было.

Скорее возможно предположить, что тесное соседство обоих народов повело к взаимной диффузии и смешанным бракам. Черные волосы доминируют над светлыми, карие глаза над голубыми и низкий рост над высоким - с течением времени тип ди должен был уступить место китайскому, монголоидному типу, и предполагать грандиозную войну нет надобности. Но в принципе Грумм-Гржимайло прав, и попытки объяснить европеоидный облик древних китайцев альбинизмом несостоятельны: слишком много должно было быть альбиносов, и при этом с высокими носами и пышной растительностью на лице.

Некоторый свет на этот запутанный вопрос проливают западные античные источники, в частности Птолемей ([*22], с. 437-439). Птолемей на территории современного Китая помещает два разных народа: сины и серы. Сины помещены южнее серов и названа столица их - Тина, лежащая в глубине от порта Каттигары.

Карта Птолемея столь приблизительна, если не сказать фантастична, что идентификация названий крайне затруднительна, но это для нашей темы не важно. Существенно другое: сины, несомненно, подлинные китайцы империи Цинь, и они не отождествляются с серами, поставлявшими шелк-серикум в Парфию и Римскую империю. Серы упоминаются раньше, чем сины, и в другой связи: греко-бактрийский царь Эвтидем около 200 г. до н.э. расширил свои владения на востоке "до владений фаунов (цянов) и серов" ([*23], с. 253). Впоследствии, когда установилась торговля шелком по Великому караванному пути, название "серы" применялось к поставщикам шелка в бассейне Тарима, а не к самим китайцам ([*22], с. 253;[*34]).

 

Следующее, еще более важное сообщение о серах, которое Томсон расценивает как "нелепое" ([*22], с. 427), основано на рассказе цейлонских послов. Согласно их словам, серы - рослые, рыжеволосые и голубоглазые люди, живущие за Эмодом (Гималаями). Это сведение отвергает как невероятное Юль ([*35], с. 200), но совершенно напрасно, ибо псевдо-Арриан ("Перипл Эритрейского моря") упоминает пути из страны серов в Бактрию и оттуда к индийским гаваням ([*22], с. 428). Таким образом, нет ничего удивительного в том, что цейлонцы встречали серов. Территория "Серики", согласно сводке, сделанной Томсоном, простирается от Кашгара до северного Китая, к северу от "баутов", т.е. тибетцев-ботов ([*22], с. 431). Это - территория, занятая, как мы видели выше, ди, которых мы имеем право отождествить с серами как по территориальному, так и по соматическому признакам. Итак, мы видим, что теория Грумм-Гржимайло подтверждается дополнительными сведениями, которые не были им учтены.

Но имело ли место распространение европеоидного типа на юг Голубой реки? Книга "Троецарствие" Ло Гуань-чжуна отмечает все раритеты: и голубой цвет глаз, и белые волосы и т.п. При описании южных маней [+3], т.е. лесных племен Сикана и Бирмы, таковые указания отсутствуют ([*14], с. 336-373). Зато весьма примечательно описание внешности князя племени фань.

"Все маньские воины, волосатые и босые, были вооружены длинными копьями и луками, мечами, секирами и щитами; во главе их стоял князь племени фань по имени Шамока. Лицо Шамоки цветом своим напоминало кровь, голубые навыкате глаза его сверкали. Он был вооружен булавой из дикого терновника, окованной железом, у пояса висели два лука. Вид у него был необычайно воинственный и грозный" ([*14], с. 285). Где же обитали фани? Одно упоминание локализует их в Шаньси ([*5], с. 108), но Шамока и его воины происходили из Сычуани.

Обитающие там тангуты по-китайски называются фань ([*4], т. 2, с. 118). Значит, вышеописанная внешность, вполне отвечающая предполагаемому облику ди, принадлежала обыкновенному тангуту.

Действительно, тангуты по типу ближе к европеоидам, чем к монголоидам ([*5], с. 27). Пржевальский нашел, что они похожи на цыган ([*19], с. 221). То же утверждают Козлов ([*12], с. 223) и Обручев ([*16], а "тангуты - народ, возникший из смешения ди и цянов (тибетцев)" ([*5], с. 26-27).

Однако материал, приведенный Грумм-Гржимайло о европеоидном элементе на юге Китая, столь обширен и разнообразен, что игнорировать его нельзя. Особенно ярко выражена европеоидность у племени лоло. Но племя это говорит на одном из наречий тибетского языка и вполне может быть поэтому причислено к тангутам. Грумм-Гржимайло считает их потомками сычуанских бома ([*5], с. 29), но если так, то противоречия с Ло Гуань-чжуном нет, так как Ву-ду, государство сычуанских ди, среди которых был указанный род, пало в VI в., т.е. после эпохи Троецарствия. На помощь нам приходит фольклор - знаменитый роман о Гэсере. Гэсер - вождь шайки удальцов в племени, живущем крайне примитивно. Племя подверглось нападению каких-то чужеземцев и разгромлено; удальцы Гэсера также перебиты, и сам он скрывается в неизвестном направлении. По легенде, он живет под землей и ждет момента для восстановления социальной справедливости.

Тибетцы датировали Гэсера временем царя Тотори, т.е. IV веком ([*25], с. 14) [+4]. Это соответствует времени нажима тоба на тангутские царства Лин и Буду. Возможно, что разгромленные тангуты частично убежали в южный Китай и черные лоло - их потомки. Но это не может относиться к аборигенам южного Китая, например к мяо и индокитайским лесным племенам. Итак, в этой части гипотеза Грумм-Гржимайло подтверждается, хотя и с некоторыми оговорками.

 

В связи со всем сказанным вскрывается загадочный этноним жуя. Благодаря описке или неточному выражению Сыма Цяня, были попытки отождествить жунов с хуннами ([*4], т. 1, с. 39), но мы видим, что всюду в источниках жуны выступают совместно с ди ([*5], с. 45), так что их, может быть, правильно Иакинф переводит как единый народ - жун-ди. Больше того, есть легенда, согласно которой чи-ди и цюань-жуны были одного происхождения ([*5], с. 15). Жуны и ди, по-видимому, так мало отличались друг от друга, что китайцы называли некоторые роды ди западными жунами. С древности, вплоть до III в. до н.э., жун-ди были распространены по всему северному Китаю, от оз. Кукунор до Иньшаня, где они назывались шань-жуны, т.е. горные жуны. Эти последние, будучи отрезаны от основной массы своего народа, слились частью с восточными монголами дун-ху ([*5], с. 85), частью с хуннами, что, видимо, и дало основание отождествлять два последних народа. Не менее интенсивно сливались они с китайцами и на западе с тибетцами. В последнем случае они превращались в исторический народ - тангутов. Таким образом, загадочная белая раса в Китае открывается: тангуты в древности имели значительно большее распространение, чем теперь, когда они сохранились как небольшой островок около оз. Кукунор.

Указанная точка зрения расходится с высказываниями европейских и американских историков. В частности, Мак-Говерн считает жунов и ди хуннами ([*31], с. 87), удивляясь лишь, что их этнографические особенности не совпадают. Подробный и обстоятельный разбор этой темы дан у Латтимора ([*30], с. 340-349), причем он приходит к выводу, что жуны и ди обитали внутри Китая и были горцы, а не кочевники, т.е. отнюдь не хунны, но о расовой их принадлежности он не говорит ничего.

Совсем игнорирует жунскую проблему Чебоксаров ([*23], с. 30-70), но напрасно, так как этим образуется пробел в поставленной им задаче - этногенезе китайцев. Полную определенность вносит цитата из Цзинь-шу (гл. 97), сообщающая, что хунны на западе граничат с шестью жунскими племенами ([*3], с. 219), указывающая на то, что это разные народы.

Однако все авторы затрудняются определить различие жун-ди от китайцев внутри Китая и от хуннов вне его, тогда как из хода истории ясно, что это различие было очевидно для современников. Тут полностью решает вопрос точка зрения Грумм-Гржимайло, так как расовое различие, с одной стороны, очевидно, а с другой - не поддается формулировке при отсутствии научной антропологии, которой в Древнем Китае не было.

СОРОК ЛЕТ СПУСТЯ

С тех пор как Грумм-Гржимайло поставил вопрос о тождестве "динлинской" и "северной" рас, прошло немало времени, и наши взгляды на антропологию радикально и вполне закономерно изменились. Прежде всего проблема расогенеза представляется нам гораздо более сложной и темной, чем нашим предшественникам 50 лет назад. Нам известна конвергенция признаков, причем генетически разные этнические группы могут в развитии давать сходные ситуации, сходные сочетания признаков. Сами признаки рассматриваются нами по-иному: физические в зависимости от среды (например, рост составляет функцию питания и может варьировать, а цвет волос и глаз наследствен и изменяется мутационно); психические черты стоят в зависимости от образа жизни и уровня развития народа. Так, например, "сильно развитое чувство индивидуальности" динлинов, мешавшее им создать свое государство, неприменимо к древним европейцам, которые создали несколько разных типов государств, например, полисы, племенные союзы, варварские королевства и т.п. Даже кельты, наиболее, казалось бы, похожие на динлинов ([*5], с. 70), имели деспотическую власть друидической церкви, подавлявшую светскую аристократию и объединявшую Галлию и Британию. Наоборот, по характеру жизни динлинов напоминают алгонкинские племена Северной Америки, бедуины доисламской Аравии и черноволосые иберы античной Испании. Они также были воинственны, продавали шпагу, не терпели деспотизма и легко переселялись из страны в страну. Но ясно, что сходство тут только внешнее.

Так же дело обстоит с физическим типом. Восточные арийцы, как долихоцефалы (туркмены), так и брахицефалы (согдийцы), черноволосы и никак на динлинов не похожи. Когда же динлины встретились с русыми арийцами, а это случилось в 1056 г. около г. Киева, то эти последние, несмотря на внешнее сходство, восприняли появление кипчаков как приход совершенно чуждых иноплеменников, а в то же время не только рыжих скандинавов, но и черноволосых греков русские считали народом, к себе близким. Дарвин совершенно правильно указывает, что при определении расы главнейшую роль играет физиогномика ([*8], с. 275-303), а нюансы, отличавшие динлинов от арийцев, были, по-видимому, настолько значительны, что современникам и в голову не приходило считать половцев народом, родственным европейцам. Надо полагать, что наряду со сходством азиатской и европейской белокурых рас существовали и различия, достаточно глубокие для того, чтобы эти расы не смешивать.

Мне представляется это так. Существовали две расы, динлины в Сибири и ди в Китае, причем последнюю следует для ясности называть тангутской, хотя этнонимы ди и дансян-тангут не покрывают друг друга. Обе расы имели много черт сходства, что давало китайцам основание для фигурального наименования бай-ди динлинами. И тангуты и динлины так относятся к североевропейской расе, как семиты Аравии или туареги (хамиты) Сахары, которые также, несомненно, принадлежат к белой расе, но отнюдь не к скандинавскому типу.

Предлагаемая точка зрения находит себе подтверждение в палеоантропологии. Дебец считает долихоцефальный южносибирский тип, т.е. динлинов, протоевропеоидным, "близким к кроманьонскому" ([*10], с. 83), а сходство его с "северным" объясняет конвергенцией ([*10], с. 128). Действительно, тип этот уходит в глубокую древность, предшествуя по времени формированию арийского языкового единства (середина III тысячелетия). Вместе с этим он отмечает европеоидный брахикранный тип, смешанный с монголоидным узколицым типом, причем эта смесь попадает в Сибирь из Китая примерно в XVII в. до н.э. ("карасукцы"). В это время китайская история констатирует выселение из Китая на север сторонников низвергнутой династии Ся. В 1764 г. до н.э. царевич Шун Вэй и его спутники поселились с кочевниками и приняли их образ жизни ([*4], т. 1, с. 40). Легенда подтверждается археологией, но они обе подтверждают гипотезу Грумм-Гржимайло. Очевидно, брахикранный европеоидный тип принесли из Китая ди. Другая разновидность ди - усуни - также короткоголова ([*10], с. 180). Таким образом, можно констатировать, что "динлинская гипотеза", пройдя сорокалетнюю проверку, подтвердилась, хотя с важными оговорками и поправками. Теперь это уже "теория".

Весьма жаль, что взгляды Грумм-Гржимайло встретили необоснованно недоверчивое отношение и иногда игнорировались (Ярхо [*24]). Этот пробел необходимо восполнить. Из числа многочисленных открытий Грумм-Гржимайло одна постановка и разработка динлинской проблемы достаточна, чтобы заслужить благодарность потомства.

ВЫВОДЫ

1. Гипотеза Григория Ефимовича Грумм-Гржимайло о существовании в Центральной Азии в период до Х в. н.э. европеоидного местного населения нашла подтверждение как в археологии на территории СССР, так и в новых исторических сведениях, касающихся территории Китая. Древняя белая раса в Центральной Азии действительно существовала. Южносибирская долихоцефальная (динлины) и северокитайская брахицефальная (ди) относились друг к другу как расы второго порядка европейского расового ствола.

2. Прямой связи с европейцами динлины не имели, являясь ветвью, отклонившейся еще в палеолите.

3. Наследники динлинов - енисейские кыргызы во II тысячелетии н.э. были поглощены монголами с юга и уграми с севера. Наследники жун-ди частично вошли в состав древних китайцев в I тысячелетии н.э., частично ассимилировались восточными тибетцами, образовав при смешении племена тангутов.

4. Степные динлины вошли в состав хуннов, сообщив им некоторые европеоидные черты (высокие носы, пышные бороды), а степные ди - усуни и теле - были ассимилированы монгольскими племенами в IX-XII вв. (после разгрома Уйгурского ханства в 840 г.).

5. История и этногенез народов Центральной Азии не могут быть ни поняты, ни продвинуты вперед вне учета исследований Грумм-Гржимайло.

Примечания

[+1] Самоназвание их ми-хоу, тибетское название миняг, китайское - дансян, монголо-тюркское - тангут ([*5], с. 26).

[+2] Грумм-Гржимайло ([*5], с. 168) ищет "древние усуньские земли в Хангае, но я не могу согласиться с тем, что китайские ученые так сильно и единодушно ошибались. Напротив, юэчжи, которых он помещает в этом районе, видимо, пришли из Джунгарии, так как они соприкоснулись с княжеством Цинь лишь в IV в., что не могло бы быть, если бы они издревле населяли Хэси, куда китайцы проникали еще в VII в. до н.э.

[+3] Мань не этноним, а общее название всех лесовиков, живших к югу от китайцев (см. Грумм-Гржимайло [*5], с. 27).

[+4] Может быть, даже начало V в., так как Тотори-нянцзан жил 120 лет ([*33], с. 45-46). Ныне Дамдисурен [*7] предложил идентификацию Гэсера с князем Госраем, жившим в XI в., но, помимо несходства имени, происхождения и биографий, эта концепция опровергается замечанием ладакской хроники до 950 г., что в это время в верхнем Ладаке княжили потомки Гэсера ([*28], с. 47).

Литература

[*1] Аристов Н.А. Опыт выяснения состава киргиз-казахов Большой Орды и кара-киргизов // Живая старина. III-IV. 1894.

[*2] Аристов Н.А. Заметки об этническом составе тюркских племен и народностей. СПб., 1896.

[*3] Бернштам А.Н. Очерк истории гуннов. Л., 1951.

[*4] Бичурин (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. I-III. М.-Л., 1951-1953.

[*5] Грумм-Гржимайло Г.Е. Западная Монголия и Урянхайский край. Т. II. Л., 1926.

[*6] Гумилев Л.Н. Эфталиты и их соседи в IV веке нашей эры // Вести, древн. ист. 1959. No 1.

[*7] Дамдисурен Ц. Исторические корни Гэсериады. М., 1957.

[*8] Дарвин Чарльз. Соч. Т. V. М., 1953.

[*9] Дебец Г.Ф. О древней границе европеоидов и американоидов в южной Сибири // Сов. этногр. 1947. No 1.

[*10] Дебец Г.Ф. Палеоантропология СССР. М.-Л., 1948.

[*11] Киселев С.В. Древняя история южной Сибири. М., 1951.

[*12] Козлов П.К. Монголия и Кам. М., 1947.

[*13] Кызласов Л.Р. Таштыкская эпоха / Автореф. канд. дисс. М., 1953.

[*14] Ло Гуань-чжун. Троецарствие. Т. 1. М., 1954.

[*15] Малов С.Е. Отчет о путешествии к уйгурам и саларам // Изв. Русск, комитета для изучения Средней и Восточной Азии. Сер. II. No 1. СПб., 1912.

[*16] Обручев В.А. В дебрях Центральной Азии. М., 1956.

[*17] Окладников А.П. История Якутской АССР. Т. 1. М.-Л., 1955.

[*18] Паркер Э.Г. Китай, его история, политика и торговля с древнейших времен до наших дней. СПб., 1903.

[*19] Пржевальский Н.М. Монголия и страна тангутов. Т. 1. М., 1946.

[*20] Смирнов А.П. Некоторые спорные вопросы финно-угорской археологии // Сов. археол. 1957. No 3.

[*21] Толстов С.П. По следам древнехорезмийской цивилизации. М.-Л., 1948.

[*22] Томсон Дж. История древней географии. М., 1953.

[*23] Чебоксаров Н.А. К вопросу о происхождении китайцев // Сов. этногр. 1947. No 1.

[*24] Ярхо А.И. Алтае-саянские тюрки. Антропологический очерк. Хакасск, н.-и. инст. Абакан, 1947.

[*25] Bell Charles. The religion of Tibet. Oxford, 1931.

[*26] Chavannes Ed. Documents sur les T'ou-kiue (turcs) Occidentaux // Сб. Трудов Орхонской экспедиции. Т. VI. СПб., 1903.

[*27] Chavannes Ed. Le pays d'Occident d'apres Wei-lio // T'oung Pao. Ser. II. V. 6.1905.

[*28] Francke А.Н. A History of Western Tibet. London, 1907.

[*29] Kingsmill W. The intercourse of China with Eastern Turkestan and adjacent countries in the second century before Christy // The Journal of the R. Asiatic Soc. of Great Britain and Ireland. New serie. XIV. London. 1882.

[*30] Lattimore Owen. Inner Asian Frontiers of China. New York, 1940.

[*31] McGovern. The early empires of Central Asia. London, 1939.

[*32] Shiratori К. Ueber den Wu-sum Stamm in Central Asien // Keleti Szeinie. III. 1902.

[*33] Schiaginlweit E. Die Konige von Tibet. Munchen, 1860.

[*34] Soothill W.E. China and West. London, 1925.

[*35] Yule H. Cathay and the way thither / New ed., red. by H.Cordier. London. 1915.

Опубликовано в История Хакасии