×

Предупреждение

JFolder: :files: Путь ведёт не к каталогу. Путь: /home/cr16155/askizon.ru/images/БОЕВЫЕ ПОЯСА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ
×

Внимание

Simple Image Gallery Pro: ошибка при отображении галереи изображений.
Пожалуйста, убедитесь, что каталог, который вы используете в тегах плагина, существует и содержит допустимые типы файлов изображений: images/БОЕВЫЕ ПОЯСА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ
AskizON

AskizON

Многострадальный белый конь

Сказания хакасов. / Составитель, переводчик П.А.Трояков. - Абакан : Дом литераторов Хакасии, 2013. - 164 с.
Записано от Г.Я. Тачеева Записала Т.Г. Тачеева.

Это было, когда земля ещё начала зарождаться, когда чёрные хребты ещё только что вздымали свои вершины кверху и малые ручьи, сливаясь в русло, рекою могучею потекли. Посреди большого аала, сверкая на солнце и при свете луны, стояла ханская юрта- дворец, а на привязи у золотого столба красовался могучий конь бело-буланый. В юрте жил великомудрый Ах Хан-богатырь со своею супругой Ах Чибек Арыг. Всего было вдоволь у них: и скота, и полные юрты богатства. Но не было ребёнка, чтоб наследником и главою народа оставить. Об этом тревожился, об этом думал великомудрый Ах Хан. Тревожные думы терзали его, когда объезжал свои владения или когда выезжал на охоту. Вернувшись, ругался безбранно на супругу свою, что нет у них дитя, из плоти рождённого сына, чтоб достойно мог править народом. Ах Чибек Арыг безропотно выслушивала ворчанье хана-супруга, ничего не говорила в ответ.
Однажды утром сытно поел Ах Хан и отправился повеление-наказ давать своему народу. Поднялся на вершину Ах Сын-хребта, что считался священным. Натянул поводья коня, приподнялся на стремени и озабоченным взором стал осматривать кругом ближние и дальние места. Увидел, как обычно, пасущийся скот, резвящихся коней и жеребят в табуне. И вдруг дальше, поодаль от коней увидел: что-то ярко сверкало на солнце. Как ни старался напрячь свои очи, так и не мог разобрать, что это такое. До этого ничего такого не было. Поразился Ах Хан и. желая узнать в чём дело, стал спускаться с вершины Ах Сын-хребта.
Подъехав несколько ближе, он разглядел, что это жеребилась и не могла ожеребиться бело-буланая кобыла, что была из рода богатырских коней. Но что за чудо, жеребёнок из чрева матери высовывал голову, щипал траву и вырывал зубами целые клочья чёрной земли. Сколько прожил на свете Ах Хан, не видел такого. Даже дрожь пробежала по богатырской спине. Какой-то неясный страх обуял мудрого и славного Ах Хана. Грудью борется и мыслями раскидывает он: «К добру иль не к добру такое чудо, не знаю, но чую, что это необычный жеребёнок».
Подумал так и быстро соскочил с коня, вытащил из тороков девятисаженный шёлковый аркан, подошёл к бело-буланой кобылице и быстро накинул его на шею жеребёнка. Тут же сел на своего коня и, привязав один конец аркана к седлу, понужнул коня и с трудом выдернул жеребёнка из чрева матери вместе с кровавым последом. Затем, не оглядываясь назад, поволок жеребёнка на вершину Ах Сын-хребта. За Ах Сыном, на вершине Кирим Сын-хребта стояла шестипоясная белая скала. Поволок он туда жеребёнка. Подъехав к скале, быстро соскочил с коня и только тут увидел какой ослепительной белизны жеребёнок. Колыхнулась грудь богатыря, жале- ючи жеребёнка такой чистой масти. Но тут же засучил рукава, заткнул подол за пояс и шире расправил плечи. Подсунул руку под шестипоясную скалу и, напрягши богатырскую силу свою, поднял громадину до пояса. Покрепче упёрся спиной, рукой подтянул к себе жеребёнка, снял с его шеи аркан, толкнул жеребёнка под эту шестипояскую скалу. Затем тихо опустил её, утирая пот с лица, проговорил:
- Если живым останешься, белый жеребёнок, ровно через двенадцать лет выйдешь отсюда и будешь богатырским конём.
Сказав так, он сел на бело-буланого коня и стал спускаться с вершины Ах Сына. О многом думал, о многом размышлял Ах Хан: «Ладное ли дело я сделал или неладное дело свершил?» Неспокойно на душе было.
Приехав домой, он снял с себя серебристо-белую кольчугу, накинул её на спицу около двери и прошёл к задней стороне юрты. Ах Чибек Арыг, его жена, на золотой стол питьё-пищу поставила уже и поджидала его.
Тяжело вздыхая и чуть бледный, он сел за стол и стал есть, ничего не спрашивая, ни о чём не говоря. Когда насытился, молча поднялся из-за стола, усталый лёг в постель. Но ни усталость, ни ночная пора не смежили очи хана и он не сомкнул глаз в эту ночь, тяжкие думы одолевали его.
Утром поднялся с постели, поел. Затем накинул свои доспехи, вышел на улицу и так молча сел на коня, отправился снова в путь-дорогу. И даже по обычаю своему не отдал своему народу никакого повеления.
Поднялся богатырь на вершину Ах Сына и снова обозревает кругом. Куда взор не кинет, ничего такого не мог разглядеть. Не увидев ничего, поехал куда глаза глядят. Много гор переехал, много рек пересёк Ах Хан. Вдруг он увидел на берегу белого моря-реки живущих людей. Посреди аала, перед белой юртой-дворцом к золотой коновязи привязанный стоял бело-игреневый богатырский конь с шелковистой гривой. Поехал туда наш славный Ах Хан, сошёл с коня, привязал своего бело-буланого к столбу и, отряхнувшись от пыли, вошёл в юрту. Осмотрелся Ах Хан: на самом почётном месте лучшая из девушек сидела, шестьдесят кос по спине рассыпались у неё, пятьдесят кос на плечах разлетелись. Повелев своим прислужницам поставить на стол еды и питья, дева-хозяйка за стол гостя усаживает и питьём- пищей угощает. Затем, когда гость насытился-наелся, она, как положено в этих случаях, стала спрашивать приезжего:
- В каких краях земля твоя, дорогой богатырь, в какой земле река твоя протекает?
Оробел наш Ах Хан после такого прямого вопроса и, задумав скрыть своё настоящее имя, чтобы жениться и потомка оставить, он проговорил:
- Земля, где вырос, не знаю, реки откуда пил воду, не ведаю, вскормившую мать и отца я не помню. Со скалы ли я поскользнулся или с вершины дерева свалился, очнулся я на шестисаженном буланом коне. На луке седла написано было имя моё — Ах Тас. Затем отправился куда глаза глядят и оказался на землях Ах Хана. И вот, охраняя владения его, я прослужил ему двадцать лет и, не дождавшись от него добра, отправился сюда. К воротнику пуговицу решил пришить, а себе невесту славную обрести. И вот я оказался у вас. Теперь скажи, дорогая хозяйка, где я нахожусь, чьей милостью пользуюсь.
Девушка отвечала:
- Сама по себе я тоже пиг, сама по себе я тоже хан. У подножья Ах Сына я живу и тоже не знаю я родителей своих. А имя моё Алтын Арыг.
Услышав это, хан вскочил на ноги, шестьдесят слов он бегло говорит, нигде не задерживаясь, пятьдесят слов не запинаясь произносит:
-Милая Алтын Арыг, не зря, наверно, нас судьба свела, ты одинокая и я одинокий, давай жить вместе, две головы соединим в одну, одной заботой будем жить. Я твои земли буду оберегать.
Алтын Арыг не возражала, сказала затем: 

- Отцовский сын, Ах Тас-богатарь, коль серьёзно говоришь, почему бы нам не сойтись, почему бы нам не соединиться. Большую свадьбу-той сыграем, а затем ты станешь хозяином пасущемуся скоту и ханом-пигом подданного мне народа.
- Хорошо, хорошо, дорогая,- сказал Ах Хан, назвавший себя богатырём Ах Тас, по имени хозяина белой скалы.
Затем Алтын Арыг выходит из белой юрты-дворца, объявляет во всеуслышание громовым голосом:
- Народ мой подвластный, собирайте скот, свадьбу надо устроить, я выхожу замуж за Ах Тас-богатыря!
Как услышали эти слова, весь народ тут же собрался на пир-свадьбу. Табун гнедого жеребца в загон пригнали, на выбор зарезали самых жирных кобылиц. Оставив немного в табуне лошадей снова выгоняли, говоря, что пусть вырастет ещё большой табун. А в юрту собрались старые и молодые женщины, расплетали шестьдесят кос молодой хозяйки, ветвистую косу заплетали, говоря, что теперь пусть хозяйкой над утварью будет. Через шесть- семь дней закончилось пиршество и весь народ стал расходиться в разные концы. Алтын Арыг же хозяйка вышла из юрты и громким голосом прокричала:
- Мой народ подвластный, с этого дня и дальше над вами хозяин, над вами пигом будет Ах Тас-богатырь на шестисаженном бело-буланом коне! Услышав эти слова, народ, как тальник изгибается, как камыш склоняется, отдавая честь новому хозяину.
Так зажили они. Ах Тас богатырь народу приказ- наказ отдавал, пасущему скоту счёт он повёл. Так проходят дни за днями, луна сменяется луной, старый год уступает новому.
Однажды утром Ах Тас проднялся на вершину горы, в родную сторону взор устремил. О многом думает богатырь, многое тревожит его душу. И вот рванул он коня и направился в родные места.

А жена его Алтын Арыг вечером дожидает, не дождётся своего мужа Ах Таса. «С утра он уехал, уж вечер настал, а его всё нет и нет», - думает.
Ещё два-три дня прождала Алтын Арыг своего мужа- богатыря, так и не вернулся он. Гневом и обидой наполнилось сердце Алтын Арыг и подумала про себя: «Как я дура поверила этому бродяге Ах Тасу? И ведь замуж вышла, мужем сделала, неладное же дело свершила».
И живёт дальше. Шесть месяцев прошло, как тяжела она стала на ноги. Совсем не выходит из белой юрты.
Но чему быть, того не миновать. Когда роды настали, она услала всех своих прислужниц, оставив только одну пожилую женщину. Когда родился ребёнок, она обмыла и запеленала его. Была девочка. Алтын Арыг своей прислужнице повелительно сказала:
- Служанка моя, потомок беглеца беглецом же будет, и я не хочу его. Отнеси ребёнка на вершину Ах Сына. И вон тем мечом голову ему отруби, но чтоб никто не узнал, никто не выведал об этом.
Седая служанка обхватила ребёнка и с мечом в руках ушла в тёмную ночь. Поднялась на вершину Ах Сына и, рыдая, сказала:
- Ни за что не убью новорождённого младенца.
И, положив ребёнка в густую траву, снова спустилась к подножью горы и вернулась в юрту.
Новорождённая же девочка, пролежав два-три дня, пришла в сознание. Как богатырское дитя, она день за днём росла и созревала быстро. Вскоре разорвала свои пелёнки, встала и, как взрослая, огляделась кругом. Всё лежало в тишине.
В это время над вершиной Ах Сына она увидела пёстрого гуся. Спустилась птица и человечьим голосом заговорила:
- Милая девочка, земля твоего отца Ах Хана разорена враждебным Хум Хара Ханом, что живёт на берегу чёрно-песчаного Чёрного моря. И весь народ, и скот твоего отца угнали туда. Сколько бы ты здесь не сидела, ничего не высидишь. Есть у тебя братец, рождённый от одного отца. Он родился, когда отец покинул стойбище, не надеясь на рождение сына. А он вскоре родился. Но его выкрали тёмные силы. Он находится в руках Чил Хара Таса, что охраняет владения семи Ирликов. Тебе нужно отправиться туда и освободить мальчика. А я тебе силы прибавлю. И пусть имя твоё будет напоминать быстрокрылую ласточку, Алтын Харачхай будет имя твоё.
Сказал пёстрый гусь эти последние слова и, взмахнув крыльями, поднялся в поднебесье и улетел.
Тут же девочка превратилась в птичку-ласточку, взмыла к небу и полетела в сторону, куда указал пёстрый гусь. Над многими землями пролетела она и долетела до чёрно-песчаного берега реки-моря.
«О, это и есть самое владение Хум Хара Хана»,- подумала девочка.- Вот с кем придётся бороться нам с братом, чтобы народ вернуть с угона».
Взлетела на вершину Хара Сына, увидела на берегу чёрного моря-реки каменную юрту. Больше ничего не было. Ласточка опустилась к дымоходу и стала разглядывать, что в ней творится. В переднем углу лежал богатырь-чудовище, такой громадный, что страшно на него взглянуть. Вскоре этот богатырь шевельнулся, осмотрелся кругом, вышел во двор и закричал-зарычал во всё горло:
- Эй, семь волков моих, куда вы подевались?! Бегите же быстрее!
Через некоторое время все семь волков были тут как тут. Рычат:
- О, наш пиг Хара Тас. к чему нас потревожил, зачем нас вызывал?
- Для чего бы я стал вас тревожить, звать, если б не спешка была. Так вот что, мои стражи верные, здесь чужим духом запахло. Неужто не чуете и не видите? Бегите к подземному отверстию, посмотрите и узнайте обо всём.
Выслушав наказ своего хозяина, семь волков ринулись и помчались туда. Сам же Хара Тас ушёл обратно в юрту.
А птица-ласточка в бело-синий туман обернулась, тёмной ночью вверх по течению чёрного моря- реки расстилается. Увидела она там чёрную скалу, под той чёрной скалой две девицы сидели, разговаривали меж собой о том, что сына Ах Хана, что находится у матери Хуу Иней, надо хорошенько охранять, никого не впускать.
Услышав это. Алтын Харачхай обернулась богатыркой, мечом разрубила девиц. Затем поволокла их к Чёрному морю и утопила. Вернулась к чёрной скале и увидела: там, где не было двери, дверь появилась. Тут же, немедля, встряхнулась она и обернулась тонкостанной девушкой, точно сходной с одной из тех, что бросила в море.
Подходя к двери, тихо промолвила:
- Мать моя, Хуу Иней, открой дверь, я войду.
Дверь отворилась. Держа в руках меч, Алтын Харачхай вошла внутрь чёрной скалы. А там старушка с носом, что походил на клюв хищной птицы, грела свою спину на огне.
- Что понадобилось тебе, моя дочь, что тебе надобно? - спросила Хуу Иней.
- Да вот наш хан, наш пиг Чил Хара Тас сына Ах Хана просил принести.
Услышав это, Хуу Иней подняла голову и указала:
- Вон там, милая, в изголовье под подушкой, в ящике из кожи жабы лежит сын Ах Хана, превращённый в золотой меч, возьми сама.
Не долго думая, девушка взмахнула мечом и старуху разрубила напополам. Затем из-под изголовья достала золотой меч и быстро вышла из чёрной скалы. Снова встряхнулась и, превратившись в ласточку, поднялась кверху и быстро полетела.
Семь волков учуяли ласточку и с остервенением погнались за нею, чтобы схватить её.
«Вот,- думает Алтын Харачхай,- если догонят, съедят разом и тогда всё пропадает и братец останется навсегда у врагов».
Напрягла все свои силы и стрелой помчалась сквозь подземное отверстие. Звери только зубами защёлкали, не успев схватить быстрокрылую птицу.
Пролетев много земель, она увидела вершину хребта Ах Сына, тут же обернулась собой. Вынула золотой меч из-за пазухи, бросила его на землю. И вдруг перед нею предстал прекрасный мальчик, её братец.
Оглянулась Алтын Харачхай и увидела белую юрту хан-пига. Ведя за собой маленького братца, девочка направилась в ту сторону. Не знала она, что здесь жила её родная мать Алтын Арыг, враждебная жена Ах Хана, что с рождения хотела погубить её.
Алтын Арыг встретила их притворно ласково, накор- мила-напоила детей и на ночь спать уложила.
Враждебная Алтын Арыг, когда уснули мальчик и девочка, учуяла, что это дети Ах Таса. Девочка от неё, а мальчик от той первой, настоящей богатырской жены. Допросила женщину-прислугу, узнала, что прислуга тогда обманула, не убила новорождённую девочку. Девочка выжила и братца вернула. Теперь не миновать беды. Надо что-то делать. И Алтын Арыг, когда дети проснулись, быстро напоила их мертвецким зельем и велела выбросить детей на гору и прикрыть травой, чтоб никто не знал и никто не ведал.
А в это время под шестипоясной скалой белому жеребёнку исполнилось двенадцать лет. Двенадцать лет он пролежал под этой скалой, дожидаясь своего второго рождения. Как подошло время, разверглась белая скала и оттуда поднялся истощённый буланый жеребёнок. Когда шестипоясная скала снова опустилась, оттуда забил золотопесчаный родник с зеркально-чистой водой. Томимый жаждой жеребёнок припал к роднику и начал пить живительную влагу. Напился белый жеребёнок чистой воды и вдруг предстал могучим белым конём со всем богатырским нарядом. Богатырское одеяние было приторочено к задней стороне седла, доспехи богатырские к передней тороке.
Богатырский конь от резвости и силы вихрем завертелся, как мельница закрутился. И тут же помчался на вершину Ах Сына. Вдруг перед ним вспорхнула белая птичка и тут же предстала перед ним красавицей девушкой. И рассказала, что враждебная жена Алтын Арыг погубила детей, когда те возвращались с низинной земли.
Белый Конь превратился в Кеен Хана, нашёл детей, отнёс их в овражек, завалил камнями. Сорвал с корнем две маленькие берёзки, одну из них посадил у изголовья мальчика, другую у изголовья девочки и сказал:
- Пусть до моего прихода растут эти берёзки. Какая из них будет повыше, по той узнаю, кто старше, а кто младше.
Хотел только удалиться конь-богатырь, как услышал, словно эхо, человеческий голос: «Богатырский белый конь, не спеши, выслушай мои слова».
Тут Белый Конь увидел около белой скалы плешивого старика.
-Я хозяин белой скалы,- продолжал говорить старик.- Под скалой ты двенадцать лет пролежал. Когда подошёл срок, я помог тебе выйти оттуда, чтобы ты вершил дела человеческие и совершал подвиги для спасения народа, подвластного Ах Хану. Пусть твоё имя будет Многострадальный Белый Конь. Снаряжение и седло, что на твоей спине, это Ах Хана вещи. И хозяином твоим будет Алтын Чюс, сын Ах Хана. Пока же нет хозяина, с седлом тебе ходить нельзя. 

Как произнёс старик эти слова, со спины коня всё снаряжение богатырское вмиг исчезло.
Затем ещё раз послышался голос:
- Когда-нибудь Алтын Чюс снаряжение своё найдёт у белой скалы. Теперь же отправляйся в поиски целебных лекарств, чтобы оживить твоего маленького хозяина, которого ты сейчас только перетащил в овражек с его сестрой. Больше тебе ничего не скажу и не ожидай больше помощи от меня.
Услышав эти слова, оторопел было Многострадальный Белый Конь, но тут же помчался по белой степи добывать целебные средства. По чёрной земле без топота, по поднебесью без звука поскакал Белый Конь, только где-то тетива лука прозвенела и стрелы пролетели мимо него, а конь мчался вперёд и вперёд. Двухдневный путь одним махом перескакивал, где месяц надо ехать, за день преодолевал.
Реки, шире обычных, он без счёту переехал, хребты, что выше других, много перевалил, никого не встречая на своём пути. И вот, перевалив высокий хребет, он наткнулся на непроглядный туман, что обволок всё кругом. Подумал Белый Конь, рвануться вперёд и быстро преодолеть туман, но вдруг на пути глыбой чёрной предстала скала. Отпрыгнул в сторону и только хотел с маху перепрыгнуть скалу, как мощная петля аркана легла ему на шею. Оглянувшись назад, он увидел двух богатырей. Один из них говорил другому такие слова:
- Под солнечным светом должен был родиться могучий конь из рода Ах Хана Многострадальный Белый Конь. Верно, он и есть. Пяти лучшим коням не бегать вместе и его надо уничтожить. Я соорудил, мой дорогой Хыян Тот, чёрную скалу с сорока острыми зубьями, чтоб убивать богатырей. Давай-ка эту скалу взвалим на Многострадального Белого Коня.
Богатыри обвязали конец аркана за чёрную скалу, подтянули Белого Коня к чёрной скале. С усилием приподняли её, по колено провалившись в землю, и взвалили её на Многострадального Белого Коня. Прогнулась спина коня, не выдержал он великую тяжесть, взваленную врагами.
Хыян Тот говорит отцу своему:
- Давай испытаем ещё. Если это и есть Многострадальный Белый Конь, то перетащит эту скалу до нашего хребта Хызыл Сын о сорока вершинах. Там-то он нужнее всего. Там врагов будем пригвождать к скале.
Сказано - сделано. И, полосуя коня плёткой, погнали туда. Утопая в землю от тяжёлой ноши на спине, конь шёл и шёл. Вдруг в его правое ухо влетела маленькая птичка и девичьим голосом заговорила: «Богатырский Белый Конь, достанет ли у тебя сил побежать быстрее этих богатырей. Если сможешь, то чёрная скала сама свалится, и ты окажешься свободным».
Он так и сделал. Рванулся с места, и чёрная скала свалилась с его спины.
Белый Конь помчался на поиски живительной травы. В пути встретил аал, где оплакивали убитого врагами богатыря. Забежал туда. В юрте лежал богатырь мёртвый, а вокруг люди толклись, у изголовья жена богатыря оплакивала мужа, говорила и умоляла:
- Кто найдёт целебную траву и оживит мужа, будет ханом вместо хана, вместо пига питом станет.
Все понимали её горе, но никто не мог ей помочь. Но вот вошёл один среднего роста богатырь и говорит:
-Я знаю такую траву. Отсюда далеко. Там, как небо широкое, океан-море разлился, за ним растянулась раскалённая докрасна краснопесчаная степь. Никто её не проходил, никто её не пролетал до сих пор. Все погибают в дороге. За этой степью на вершине горы есть золотое озеро, на дне озера и находится трава. Никто туда ни за что не дойдёт. Слышал я, будто должен родиться или уже родился Многострадальный Белый Конь, защитник стойбища Ах Хана, что помогает всем, кто страдает. Разве только он может достичь той земли.
А когда люди вышли во двор, увидели могучего Белого Коня.
- Неужели это тот самый конь, что может спасти нашего богатыря! - обрадовались люди. А тот богатырь что рассказал о белом коне, гордо говорил:
- Вот видите, я же говорил вам. что родился такой конь. Это он и пришёл сюда по повелению творцов-чаянов. Давайте, садитесь на коней своих, не упустим такого случая, загоним его во двор и заарканим быстрее.
И вот алыпы повскакивали на коней и с гиком, шумом стали загонять коня во двор. А Многострадальный Белый Конь для вида даже заартачился и устремился в сторону от неистовых всадников. Затем, когда подогнали к изгороди, он сам вбежал в ворота. Люди с удивлением и страхом озирали коня и толпились вокруг него. Он выглядел выше и стройнее всех коней. Затем богатыри, немного успокоившись, снова зашли в юрту услышать повеление ханши-хозяйки, обращённое к Иргенек Миргену:
- Не лишён ты, оказывается, ума и поворотливости. Ты один говорил, что есть Белый Конь, что может достичь этого золотого озера. Так вот великое задание и надлежит выполнить тебе. Коль привезёшь эту траву, вместо хана ханом будешь, вместо лига пигом будешь.
А тщеславный Иргенек Мирген всё похвалялся:
- Кто же осмелится, коль не я! Бега Многострадального Белого Коня только я один могу выдержать, больше никто.
Хозяйка на радостях велит обнести всех богатырей арахой, воздавая особую почесть Иргенек Миргену.
Иргенек Мирген и сам начинает повелевать:
- Давайте, богатыри, расседлайте моего бурого, снаряжайте Белого Коня в дорогу! 

Богатыри выбежали исполнять повеление счастливчика. Когда всё было готово, богатырь сел на Многострадального Коня и направился в путь, вызывая зависть у одних, восхищение у других. Когда выехал из аала, только успел шевельнуть поводья, как Белый Конь вихрем помчался так, что через миг уже скакал по другим землям.
Но бежал он вполсилы, чтобы испытать своего седока. Пробежав немножко, конь почуял, что Ирге- нек Мирген сидит в седле чуть живой, не выдерживал даже такого бега. Тогда Белый Конь остановился, и тщеславный богатырь, как пустая шуба, свалился наземь. Лежит, раскинув руки, а около рта белая пена комками свисает.
Очнулся седок и умоляюще проговорил:
- О, Могучий Белый Конь, прошу тебя, вези меня осторожней, не доводи меня до последнего дыхания.
Конь посадил седока на спину, подтянул ноги его к своим бокам, крепко верёвкой привязал, чтобы всадник не свалился, и снова рванулся во все силы. Вскоре к морю-океану добежал, прыгнул в воду и поплыл, аж волны с двух сторон холмами громоздились. Выплыл на берег, затем по суше пустился и вскоре до красной степи доскакал. Вдали разглядел горную вершину. Вот, думает, там и есть, верно, золотое озеро, и пустился со всех сил.
Добежав до подножья горы, вонзая копыта в снег и лёд, славный Белый конь-богатырь взбежал на вершину Ах Сын-хребта. Силы уже в конец иссякли. Тут увидел он и понял: травы здесь не желтеют, с деревьев листья не спадают.
Вдали золотое озеро сверкало. Пошатываясь от истощения, конь подошёл к озеру, тут же нырнул в него, опустился на дно. Увидел, как трёхколенчатая трава свечкой белой светилась. Схватил конь траву передними зубами, перекусил её у самого корня. Всплыл на другой стороне золотого озера. Как будто снова сотворился. снова переродился Белый Конь, и сил прибавилось заметно. Немедля рванулся с вершины горы и полетел быстрее двукрылой птицы.
Вскоре Белый Конь уже возвратился обратно к белой юрте. Когда подбежал к коновязи, его седок Ирге- нек Мирген по-медвежьи заревел:
- Расседлайте эту дохлую клячу, если бы на своей бурке поехал, давно бы вернулся. Привяжите его к верхушке золотого столба, да так вздёрните его, чтобы передние ноги земли не касались!
Выслушав наказ, богатыри привязали шёлковый повод к верхушке столба и вздёрнули коня. Передние ноги его заболтались, не касаясь земли. Из глаз Белого Коня закапали слёзы, превращаясь тут же в белые и синие камешки.
«Вот многострадальная судьба, им делаешь добро, а они худом отплачивают», - думает конь.
А Иргенек Мирген тем временем в юрте с гордостью вынул из-за пазухи полколена травы целебной, разжевал и плюнул в рану погибшему богатырю Хатан Сулаазы- ну. И тут же у мёртвого лицо зарумянилось, приподнялась грудь его и задышал он, как живой. Очнувшись, Хатан Сулаазын с радостью заговорил:
- Кто же это добрый молодец, что из мёртвых меня оживил, потухший огонь и тепло во мне разжёг?
А жена его, исполненная радости, промолвила быс-тро мужу:
-Это добрый Иргенек Мирген сотворил чудо и привёз живительной травы. Я ему слово дала: если оживит он, то сделаю ханом вместо хана.
Оживший хан-богатырь спокойно отвечал жене:
- Ну что же, данному слову будем верны мы оба. Если даже захочет сделать нас слугами, то прислуживать будем. 

И тут же Иргенек Миргена за золотой стол посадили и стали угощать как самого добро гостя.
Иргенек Мирген хотел, чтобы никто не мог воспользоваться Белым Конём и задумал погубить его. И вот он даёт повеление богатырям:
- Многострадального Коня отвяжите от столба и пригвоздите к скале. Если не сделаем этого, радости и покоя не будет.
Богатыри так и сделали, повели Белого Коня к чёрной скале. Подведя туда по отвесной скале, арканом приподняли и сорока гвоздями приковали его к утёсу.
А Иргенек Мирген довольный этим, повелел, чтобы два богатыря его охраняли и стрелами терзали коня. И вот Многострадальный Конь, пригвождённый к отвесной скале, под стрелами богатырей тяжко страдает и мучается.
«Зачем и для чего родился я, неужто чаяны-твор- цы на вечное страдание меня сотворили?» - думал конь и проклинал свою судьбу.
Так в муках и страданиях проходят дни и месяцы. Совсем истощился Многострадальный Белый Конь, и последние силы как будто покинули его. А охранникам уже надоело сторожить вздёрнутого коня, по ночам и вовсе перестали приходить.
Но вот ночью услышал Белый конь: кто-то тихой поступью подходит к Чёрному утёсу. Увидел - богатырь сошёл с коня, засучил рукава и стал освобождать пригвождённого. Наконец, когда освободил, Белый Конь не может даже ноги передвигать, не то что бегать. Не было места, где бы стрела не пронзила его. И тут он подал человеческий голос:
- В правом моем ухе должна быть трёхколенчатая трава, посмотри, если там, то достань её.
Богатырь достал траву, перекусил полколена, разжевал и плюнул прямо в рот Белому Коню. Многострадальный Конь снова сотворился, вновь переродился.

Тогда спросил конь богатыря:
- Кто ты такой? Назови себя.
- Я тот, что ожил благодаря траве, доставленной тобой,- ответил Хатан Сулаазын.
Тогда конь рассказал ему, как всё было на самом деле. Про то, как Иргенек Матыр обманул всех, заставил пригвоздить Белого Коня к скале, опасаясь его мощи. Хатан Сулаазын выслушал коня, пожелал ему доброго пути.
Тут Многострадальный Белый Конь поспешил на свои родные земли, чтобы оживить потомка Ах Хана и своего хозяина. Проскакав и пролетев много земель, конь увидел вдали Белую гору родную и опустошённое стойбище. Река-море текла в безлюдных берегах. Белый Конь направился к той горе, где зарыл двух детей. Увидел две берёзки: у изголовья девочки выросла выше. Значит, она старшая. Конь встряхнулся и обернулся человеком, поднял детей, вынул белую траву, разжевал её, брызнул сначала на тело девочки и она стала оживать, а вскоре перед ним сидела взрослая девица. Затем он побрызгал разжёванной травой на тело мальчика, тот тоже ожил и предстал как зрелый богатырь.
Девушка удивлённо спросила:
- О, кто ты, ожививший нас, разжёгший в нас угасший огонь, из чьего ты хорошего рода?
Белый конь снова обернулся собою. Алтын Харачхай сразу догадалась и с радостью воскликнула:
- О, так это тот конь, что предназначен моему братцу!
Конь же человечьим языком заговорил:
- Да, что правда, то - правда. И нам надобно теперь пройти к шестипоясной скале, нашей родовой горе, там мы найдём всё, что нужно.
И конь повёл юношу к белой скале и, подведя его, велел разобрать камни. Когда разобрал юноша камни, то нашёл седло со всем снаряжением и доспехами. Он вытащил уздечку, украшенную серебром и надел на голову коня, потом седло золотое положил на спину коня, одежду и кольчугу на себя надел и предстал богатырь во всём одеянии. Взглянул на луку седла и там было написано: «Имевший владения у подножья Ах Сын-хребта, отца мудрого Ах Хана, матери Ах Чибек Арыг, Алтын Чюс да будет имя твоё. И конём тебе будет Многострадальный Белый Конь».
Прочитав это, Алтын Чюс сел на своего богатырского коня и спустился к сохранившейся от врагов отцовской юрте-дворцу. Алтын Харачхай была уже тут и, вытащив сундук, одевалась в материнскую одежду.
Алтын Харачхай поведала братцу всё, что знала:
- Наше стойбище разрушено врагами. Весь наш народ в земной низине, у подножья чернопесчаного хребта, в земле Хум Хара Хана страдает. Мой дорогой брат, за всё надо расплатиться с врагами и народ свой вернуть из неволи. Это долг богатырский твой, наследник владений Ах Хана.
И в ответ Алтын Чюс говорит сестре:
-Да, сущую правду ты сказала. Зачем я должен опустевшее владение охранять, надо биться с врагами, мудростью и силой одолеть Хум Хара Хана, и вернуть свой народ на родные места.
Сказав так, он вышел из юрты, сел на своего Белого Коня и выехал на вершину Ах Сына и всю землю окинул взглядом. Края, куда взор его проникал, чёрной линией казались, а куда глаз не доставал - синим туманом окутывались. Затем он увидел след угнанного давным давно пасущегося скота и всего народа, что в неволю ушёл. Яростью и гневом наполнилось сердце богатыря. Он сел на своего коня и помчался по этому следу. Чувствуя яростный гнев хозяина, с неистовой силой рванулся Белый Конь и понёсся словно ветер, а следом за ним вся земля содрогалась, а в поднебесье стоял мощный гул. Горы низкие одним махом перескакивал конь, через высокие горы лишь задними ногами касался. Много земель проехал, много рек пересёк, и вот, наконец, Алтын Чюс вдали заметил возвышающуюся вершину тёмно-песчаного Чёрного хребта. Белый Конь через некоторое время доскакал до его подножья, затем выскочил немедля на его вершину, откуда взором окинул Алтын Чюс ту сторону земли и увидел на берегу чёрной реки-моря раскинулось большое стойбище, а посредине его две юрты-дворца. На коновязи стояли два богатырских коня: девятисаженный песчано-вороной и тёмно-саврасый. Алтын Чюс сразу же понял, что здесь и жили их злейшие враги Хум Хара Хан с сыном своим. И вот с вершины горы, сойдя с коня, он издал громоподобный клич, вызывающий врагов на битву:
-Да будет тебе известно, Хум Хара Хан, что тот жеребёнок вырос в большого Белого Коня! Ребёнком оставшийся от вашего опустошения потомок Ах Хана, богатырём стал сильнее тебя! Младенцем оставшийся Алтын Чюс широкоплечим алыпом стал! Теперь я за всё отомстить явился, чтоб освободить народ свой и восстановить разрушенное стойбище, а тебя, Хум Хара Хан, убить как врага своего! Скажи же свои последние слова, выходи биться-сражаться.
Посмотрел Алтын Чюс, что будет после его клича и увидел. Из ханской юрты-дворца вышел Хара Молат - сын Хум Хара Хана, подошёл к чёрному каменному дому и открыл его, оттуда вышли девять богатырей в кольчугах и со всеми боевыми доспехами. И тут же они выбежали на хребет Хара сын и набросились на Алтын Чюса, великая битва насмерть началась. От этой битвы поднимался густой и непроглядный бело-синий туман, всё небо покрылось багровой пылью. Так день за днём проходит, луна сменяется новой луной. Всемогущий Алтын Чюс никак не может сокрушить врагов, все они были богатыри, смерти не знавшие и крови не проливавшие. Богатырский Белый Конь никак не может понять, как же не может одолеть врагов его великий хозяин-богатырь, на подвиги рождённый, ведь он в поднебесье поднимает их силой оттуда сбрасывает на землю, а они всё также целыми и невредимыми остаются, вновь схватываются с Алын Чюсом могучим. Осмотрел хорошенько Многострадальный Белый Конь всё вокруг и тут вдалеке увидел чёрную скалу с нависавшей вершиной. Из-под неё выползали девять змей, затем, как верёвки скрутившись, на солнце легли у основания этой скалы. Белый Конь тут же смекнул в чём дело. И пока эти змеи не успели раскрутиться, Белый Конь передними зубами с остервенением схватил их и побросал на землю, разрубил их копытами в девяти местах каждую. Не прошло и девяти дней, как всесильный Алтын Чюс поочерёдно всех девятерых богатырей уничтожил.
Затем торжествующе вышел богатырь на вершину Ах Сына и снова издал громоподобный клич. В это время отворилась дверь второй юрты. Оттуда вышел могучий на вид богатырь Хара Молат и, сев на своего тёмно-саврасого коня, направился к подножью песчаного хребта. И, вихрем выскочив на вершину Хара сына, столкнулся с Алтын Чюсом. Мечами своими поздоровались, копьями поприветствовали. Сошлись, но до полудня не могут ухватиться для борьбы. Разошлись, бросились снова друг на друга, будто свинцом слились в борьбе. Хара сын-хребет взад-вперёд покачнулся, а вода в чёрной реке-море по степям разлилась. Вершину Хара сына чёрной пылью заволокло, песчаные степи потонули во мгле. Долго ли. коротко ли бились, только богатырь Хара Молат стал больше припадать ногами, больше руками опираться об землю, тяжким горем заливаться.
Алтын Чюс меж тем справа размахнулся - сильнее зажал богатыря, изловчился и вверх ногами перевернул врага. За чёрную землю не дал зацепиться, за жёлтую траву не дал удержаться, присел и поднял его в поднебесье, под ясным небом взмахнул им, над облаками закрутил и с размаху бросил его на землю, переломав ему поясницу и хребет. Хара Молат, исторгнув тяжёлый стон, бездыханно лежал на земле.
В это время подскочил на место битвы сам Хум Хара Хан-богатырь. И Алтын Чюс решил ещё раз положиться на силу свою богатырскую. Ногой левой ударив, на правый бок навалился удобнее, присел и, всю силу приложив, приподнял врага. До колена Алтын Чюс в землю жёсткую провалился. Но поднял богатыря под небеса и, раскрутив во все стороны, бросил его на землю, стремясь разом покончить и с этим врагом. Но не погиб Хум Хара Хан, а в сорок искринок как будто рассыпался и исчез, как сквозь землю провалился, а затем невредимым предстал. Снова подходит к Алтын Чюсу и с угрозой произносит слова:
- Настоящего богатыря ты не видел до сих пор. С большим алыпом ты не сражался ещё. Из последних сил меня поднял и не мог поясницу мне переломить. Теперь я тебя подниму и ты испытай мою могучую силу!
И снова они схватились, будто гора с горой столкнулись и всё сотрясалось от этой схватки.
Хум Хара Хан меж тем всё жмёт да жмёт Алтын Чюса к тому утёсу, вершина которого торчала остриём вверх. Хотел он бросить богатыря на это остриё. Но Алтын Чюс тут же смекнул и не дал ему свалить себя. Поднял врага к небу, под облаками закрутил, сбросил его на землю. Поясницу в шести местах переломил, спинной хребет в семи местах изломил. Хум Хара Хан горький стон исторгнул, на тот свет отправился.
И снова бросил богатырь клич, обращённый к стойбищу Хум Хара Хана:
- Ну, есть ли ещё кто в стойбище хана, что может сравниться?!
После этого грозного клича никто не вышел, никто не ответил ему. Только потянулись на вершину Хара сына к Алтын Чюсу разные ханы-пиги, ногами с трудом волоча. Сгибаясь перед ним, как камыши в большую бурю, с почтением умоляли его отпустить их на свои земли, в свои края.
Всех ханов он отпустил со своим народом по своим краям, народ отца своего Ах Хана к родным местам со всем скотом и богатством отправил.
А сам направился на свои земли.
Долго ли, коротко ли Алтын Чюс приближался к родным землям, но пришло время, когда поднялся он на вершину Ах Сына. Там коня осадил и увидел: на пастбищах стада и табуны спокойно пасутся, а в аалах народ мирно живёт.
Рядом с отцовским домом стояла юрта сестры Алтын Харачхай. Сестра поджидала его. Удивился Алтын Чюс и, сойдя с коня, бросился в объятия к сестре. А та быстро ввела его в юрту, усадила за стол, где еда свежим паром клубилась. Едят и говорят брат с сестрою наперебой. Не хватало слов, чтоб рассказать обо всём. От радости рыдают, от горя смеются.
Наутро не успел Алтын Чюс поесть, заржал Многострадальный Белый Конь. Богатырь выскочил и, увидев коня, спросил:
- О, мой Конь Многострадальный, проголодался ли ты или жажда томит тебя?
В ответ конь говорит человеческим голосом:
- Богатырский конь не голодает и жажда его не томит. Зову же тебя не для того, чтобы ты занимался мелочными делами, когда есть ещё враги, которые мучили меня и которые снова могут явиться сюда. Мы должны наказать того богатыря, что меня пригвоздил к чёрной скале.
Услышав слова своего коня, Алтын Чюс вернулся в белый дворец, натянул белый панцирь с девятью застёжками, и, выйдя на улицу, сел на коня и поехал.
Многострадальный Белый Конь рванулся с места, ветром понёсся, вихрем закрутился. Много земель проехали, одна не схожа с другой, много рек пересекли: счесть - не пересчесть. И вот перед ними предстала земля: края то поднимались, то опускались вниз. Нужно было проскочить эту земную пасть. Кто не мог проскочить, раздавливала его земная пасть, как конский помёт. Алтын Чюс, увидев такое страшилище, сошёл с коня. Когда земля поднялась, а затем начала опускаться, Алтын Чюс подлез под неё, упёрся ногами прочно об нижний край, а плечом подпёр верхний и удерживал её, пока Многострадальный Белый Конь не проскочил.
Поскакал Алтын Чюс дальше на своём богатырском коне. Вскоре домчался до Ах Сына, за которым белое море-река протекала. Не её берегу он увидел большой аал и юрту-дворец хан-пига. У золотой коновязи стояли два коня богатырских. Алтын Чюс с вершины горы издал громоподобный клич:
- Отцов сын Иргенек Мирген, выходи сюда! Не ты ли мучил Многострадального Белого Коня и на чёрном утёсе семь лет пригвождённым его держал, собачий ты сын!
Услышав этот клич, Иргенек Мирген в золотую чашу вина налил, в серебряную посуду воду налил и, быстро вскочив на своего тёмно-бурого коня, поднялся на гору к Алтын Чюсу. Изгибаясь в низком поклоне, он с вином приближался к нему. Алтын Чюс. не слезая с коня, саблей ударил по золотой чаше вина, пролил всё вино, по серебряной посуде ткнул, опрокинул чашу. И вся земля обуглилась. Разъярился Алтын Чюс, схватил за повод тёмно-бурого коня и повёл Иргенек Миргена к чёрному утёсу. Стянул злодея с коня и, подняв кверху, сорока гвоздями приколотил его к скале.
Алтын Чюс сел на коня и поскакал дальше. Проехав много земель, он достиг подножья Хызыл Сын-хребта с сорока вершинами. Взглянул по ту сторону и увидел Красное море-реку, где на берегу ханский аал растянулся. Алтын Чюс издал громоподобный клич, как будто лежащий камень на хребте раскалывался, стоящее дерево как будто ломалось.
- Хыян Тоот враждебный, не ты ли моего Многострадального Белого Коня мучил и истязал! И вот я, хозяин его, приехал отомстить тебе! Выходи-ка из юрты!
Из одной юрты вышел богатырь, сел на красно-буланого коня и направился к Алтын Чюсу. Когда он подъехал ближе, ни слова не сказав друг другу, через головы коней рванулись, схватились два богатыря, аж закачался с сорока вершинами хребет Хызыл Сын.
Борются богатыри много дней. И вот богатырь Хыян Тоот стал меньше ногами ступать, больше ладонями упираться об землю. Богатырь Алтын Чюс рванул его, свалил, на круглый камень уложил. Затем, присев на ноги, поднял его в поднебесье, раскрутил три раза, не дал ему опомниться и бросил врага прямо на сороказубчатый чёрный утёс. Хыян Тоот, успев только крикнуть, и испустил дух. Алтын Чюс поймал его коня, разом перерубил мечом его шею.
Вслед за этим снова громоподобный клич бросил богатырь:
- Ну кто ещё может выйти сюда, кто на силу надеется свою, пусть выходит?!
Никто не отозвался на его голос, даже собака не нашлась пролаять навстречу ему. Только потянулись на гору пригнанные и побеждённые Хыян Ханом слабые ханы, нагибаясь в низком поклоне, просили их опустить.
Алтын Чюс спустился к большому аалу и вошёл юрту-дворец хана-врага, а потом народ его подданный за собой повёл. По дороге старикам немощным давал он отдых и сытную еду, ни на кого не сердился, никого не обделил. Вскоре доехал до своей земли.
С тех пор ни один зверь хищный не забегал на эту землю, ни один враг не осмелился идти войной. Люди жили в мире и покое, прославляли богатыря Алтын Чюса и его славного Многострадального Белого Коня.

Албынжи.

Сказания хакасов. / Составитель, переводчик П.А.Трояков. - Абакан : Дом литераторов Хакасии, 2013. - 164 с.
Записано от С. П. Кадышева. Записал Д.И. Чанков.

Когда земля начинала зарождаться и медью твердеть она стала, когда тайга впервые закачалась, молодыми деревьями обрастая, у подножья высокого хребта ручей журча протекал, на его берегу на маленькой полянке еле виднелся шалаш покрытый травою. Там обитала молодая девица, одна-одинёшенька жила. Никого она не знала и не ведала. В ручье каждый вечер ставила плетёнку из прутьев, рыбу ловила и этим кормилась.
Однажды утром подняла она плетёнку и ни одной рыбёшки не было в ней. На второй день подняла плетёнку - и опять ничего. Ещё провела без еды целый день. На третье утро — снова плетёнка пустая. Девица совсем изнемогала и еле передвигала ногами. И вот улеглась в шалаше, думая думу о смерти. Утром уже не было мочи подняться, лежала совсем изнемогая. И вдруг где-то близко закуковала кукушка какая-то, прямо зазывая её: «Что же, девица, ты без пищи мучаешься, без людей страдаешь? Умрёшь же ведь так. Выходи же, обеги свой шалаш три раза. Найдёшь трёхветвистую саранку, она оживляет всё на свете. Выкопай эту траву и поешь. Затем поднимись на перевал высокого хребта. Там всадник, заклятый творцами, синим камнем стоит, а конь его белым камнем возвышается. Разжуёшь одну веточку травы, выплюнешь прямо в рот белокаменному коню, вторую веточку выплюнешь в рот всаднику самому. Знай же: это твой брат — богатырь Хулатай, он не может отделаться от Юзют Арыг с низинной земли. Оживи его, милая девица. Третью веточку ты сама проглоти. И свой прежний облик дочери хана ты обретёшь. Затем вернёшься в свой шалаш и в глубине его увидишь белый сундук. Откроешь его и найдёшь на дне его шёлковый платок. Выйдешь снова из шалаша, обойдёшь три раза с платком и предстанет перед тобою вместо шалаша белая юрта. Но ни одной ночи не оставайся в этой юрте. Другая жизнь и другая судьба тебе дана и исполнить ты её должна. Птицей-кукушкой ты полетишь в сторону Чарых Сын-хребта. Хулатай же, твой брат, много всяких земель объездил, много на свете пожил, но жил не для народа. Из жеребёнка коня он не выкормил, из сироты мужчину не вырастил. Много богатырей он убил, многим зло учинил и закляли его чаяны-творцы, чтобы окаменел он навечно. Ты снимешь заклятье богов и оживишь своего брата. Вот и всё, что хотела поведать, что хотела сказать, дорогое дитя. Имя твоё да будет Чарых Кёёк, что значит «Светлая кукушка».
Услышав такие диковинные слова, и, не ведая, кто это говорит, Чарых Кёёк вышла из шалаша, обошла его три раза и увидела трёхветвистую траву. Девушка с радостью прильнула к ней, быстро сорвала её и пошла к высокому хребту Кирим Сыну. Поднялась, как повелел странный голос, на вершину хребта и увидела застывшего белым камнем коня и седока из синего камня на нём. Девица разжевала одну веточку живительной травы и разбрызгала по белому камню-коню. Камень рухнул и предстал перед ней саврасый конь-богатырь. Вторую веточку разжевала и брызнула по синему камню, он тут же повалился и предстал перед ней дюжий богатырь. Девушка затем третью веточку сама разжевала и проглотила, сразу же вся лохматая одежда из травы вмиг слетела с неё и она предстала красивой девицей с шестидесятые косами на спине. Застеснялась она своей наготы и побежала к шалашу. А тот алып, как от долгого сна очнувшись, не поймёт: наяву иль во сне всё это происходит.
И думает про себя: «Кто же такой добрый меня оживил, по чьему желанию я воскрес? Вот нагая девица бежит, видно, от кого-то спасается? Видимо, очутилась в лихой беде, как отколовшаяся от стада овца. Есть, верно, хочется ей. Наловлю в лесу птиц и накормлю её бедную».
Подумал так и поскакал алып Хулатай по тайге.
А та нагая девица впрямь увидела в шалаше диковинный белый сундук. Тут же открыла его, достала оттуда девичью одежду, надела на себя. Затем достала белый платок, что лежал на дне сундука, вышла из шалаша. Три раза обошла его, три раза взмахнула платком и тот час вместо шалаша белая юрта предстала перед ней. А там, внутри юрты, на столах расставлена была всякая еда, какую и в глаза никогда не видела.
Хулатай меж тем возвращался с дичью таёжной, чтоб девицу покормить и тут перед ним белая юрта предстала, да такая, какой никогда не видел, хотя много земель объездил.
Хулатай соскочил с коня, в белую юрту вбежал и увидел не какую-то простую девицу, а ханскую дочь, что казалась светлее солнца и ярче луны. Поклонившись, поздоровался он, от чистого сердца поприветствовал. Она тут же его усаживает за стол золотой, питья и еды подаёт. И такую еду, и такое питьё никогда и нигде он не пил и не ел.
Наевшись досыта, он начинает спрашивать и дознаваться:
- Кто же такая? Оживила меня и из мёртвых воскресила, в моих очах огонь зажгла, какого ты рода, отца и мать ты скажи.
- Эх, брат Хулатай, да неужто ты не знал, что мы с тобой Алып Хана единственные дети родные и матерью нашей была славная Ай Арыг? Я же младшею сестрою тебе прихожусь, Чарых Кёёк имя моё, ты знай.
Алып Хулатай вскочил с места и бросился обнимать родную сестру.
- Как же так, родная, много земель я объездил, всюду себя одиноким считал и страдал от думы такой ещё больше. Знать, сестрица есть, да ещё дивной такой красоты,- говорил он.
Алып Хулатай снова сел за стол.
Меж тем день клонился к исходу, а оставаться ночевать в юрте девушке было не велено. Так сказала та птица лесная. Чарых Кёёк незаметно вышла из юрты, руки воздала к небу, обернулась вольной птицей кукушкой и взмыла в синее небо.
Хулатай остался один и дивился: «Кудаже исчезла моя сестрица родная? Как бы дикий зверь не задрал, хищная птица не схватила её».
Подумал так и вышел из юрты. Нет, не видно нигде милой сестрицы. Увидел лишь кукушку-птицу, что поднималась к небу. И понял, что это сестра улетела кукушкой.
- Как же так, сестрица моя, покидаешь меня, не успев ещё встретиться, поговорить бы нам надо, родным?! - воскликнул он.
Та птица услышала голос алыпа и тут же прокричала с небес:
- Нет, брат Хулатай, не суждено мне оставаться здесь на земле. Пусть вся земля отцовская будет твоею и богатства будут твои. Знай же, когда-нибудь ручей этот рекою могучею станет, а вместо тайги молодой, скотом наполнятся степи и народ расселится повсюду.
У Хулатая подкосились ноги от этих слов и, воздев руки к небу и горько рыдая, проговорил:
- Зачем ты, сестрица родная, оставила меня одного?
Но не услышал ответа Хулатай снова вернулся
в юрту и тихо зарыдал.
Всю ночь просидел в печали и горе. Утром вышел во двор и услышал взмах птичьих крыльев в небесной вышине. Поднял голову и увидел пролетающего гуся, необычной пёстрой окраски. Пролетая над ним, он прокричал человеческим голосом:
- Какая-то тут взбешённая собака в юрте воет, летел я к богатырю, а тут полуживая скотина ревёт, как перед смертью мучается.
Не выдержал таких унизительных укоров Хулатай, схватил лук и выстрелил в гуся. Стрела прямо попала в птицу и та с распростёртыми крыльями упала на землю. Подбежал Хулатай к тому месту и увидел вместо гуся девушку-красавицу с густыми косицами на плечах. Вмиг он соскочил с коня и бросился к девушке, бездыханно лежащей на земле.
Горько плачет Хулатай и тихо рыдает, сидя около неё: «Может быть это та, кому суждено женою мне быть и одною семьёю вместе жить».
Три дня он проплакал около мёртвой, затем увёз её в белую юрту. Посмотрел на неё ещё раз, тряхнул её со всех сил. Вдруг та девушка красным камнем затвердела. Диву даётся опечаленный Хулатай всему этому. Снова рыдает богатырь. Но делать нечего. Положил каменную девушку на постель, что в юрте была, и на камне такую надпись нацарапал: «Не было красотою более отменной, чем жена Хулатая. Пусть же ничья рука не дотронется до неё, а не то ему смерти не избежать». Ещё раз посмотрел он на неё, накрыл каменную деву пологом и вышел. Сел на своего саврасого коня и поехал в поисках живительной травы.
Невдалеке от тех мест находилось стойбище богатырки Хан Хыса, у неё был братец по имени Хан Мирген. Тот в это время ехал на морий-состязание к Ах Хану и по дороге заметил юрту. Удивился, и сойдя с коня, вошёл в юрту. Увидел постель, заглянул туда, там лежала девица каменная. Удивился и испугался Хан Мирген. Оглянулся кругом, прочитал ту надпись. Грудью борется он, мыслями раскидывает и не знает, что ему делать и как ему быть. Ведь он едет на морий-состязание за дочь Ах Хана с соперниками тягаться и биться. А если не ехать туда и взять эту девушку, ведь у его сестры есть всё оживляющий бич и платок. А Хулатай? Он вернётся и следом поскачет за ним. Но будь, что будет. Взял девушку на руки, вынес из юрты, перекинул на спину коня и повёз её домой. Привёз к себе, показывает сестре окаменелую девицу.
А сестра говорит:
- Что это такое, милый братец, ведь ты ехал отсюда на морий, чтобы невесту добыть с богатырями в борьбе?
- Вот видишь, это и есть невеста моя, только она окаменелая, ты оживи её, сестрица, - просит Хан Мирген.
А сестра пришла в ярость и принялась ругать братца.
Рассердился Хан Мирген на злые слова сестры и сказал:
- Ну, тогда считай, что у тебя братца нет, а у меня сес-тры не будет, я уеду от тебя навсегда!
Сказал так Хан Мирген, выскочил на улицу и поскакал прочь у всех на виду. Много гор переехал, много рек пересёк он. Вдруг увидел высокий хребет Хара Сын. Вбежал на вершину его. Глянул на ту сторону: там безоглядные степи тянулись, а вдали, под холмами, что-то чернело. Ещё раз пригляделся к тёмному пятну. Никак не поймёт - человек не человек, зверь не зверь. 

«Да что же там?»,— подумал богатырь и помчался вперёд, чтобы поближе подъехать. Вплотную подъехал, остановился и увидел: на трёхногой чёрной кобыле какая-то женщина едет. У женщины той три косы, похожие на змей. Меж глаз - вершок отменный, меж ушами - сажень. Сама женщина чернее земли, чернее угля.
Хан Мирген испугался всем нутром, хотел было рвануть обратно, да не может никак коня повернуть.
- Здравствуй же, мой жених Хан Мирген, - раздался голос чёрной женщины.
- Кто же ты такая, коли называешь моё имя? Какой же я тебе жених, чудовище этакое? - отвечает Хан Мирген.
- Я из низинной земли, имя моё Юзют Арыг на трёхногой чёрной кобыле. Когда выезжала на этот раз, сказала себе: «Первый, встретивший меня богатырь, будет моим мужем». Вот ты и встретился, теперь и станешь супругом моим. Будем жить на берегу моря, там много лягушек и ящериц, будем ими кормиться.
«Вот так попался я в ловушку! И вырваться не удаётся. И жить не будешь, и не умрёшь в борьбе с нею,-думает Хан Мирген,- Но как-то надо схитрить, коль попал в такую ловушку».
- Юзют Арыг, не твой я жених, а другой. Я слышал о твоём настоящем суженом, с кем тебе положено жить.
- Кто же он, по-твоему?
- Да твой жених на савраске скачет, Хулатаем зовётся. Тебя он ищет по всей земле и не может найти. Отпусти же, Юзют Арыг, меня, я тебе Хулатая из-под земли разыщу, клянусь тебе мечом моим острым.
- Когда же найдёшь ты его?
- Через три дня, самый поздний срок.
- Ну коль так, отпускаю тебя, чтобы на третье утро был Хулатай здесь у меня. А не то - тебе верная смерть, Хан Мирген. 

Богатырь повернул коня и рванулся прочь от чудовищной женщины. Отъехав от неё, он слёзно плачет и горько рыдает, говоря про себя: «Хан Хыс-богатырку, сестру, зря я не послушал, не случилось бы такого. А теперь жизнью своею буду вину искупать. Где я найду Хулатая-алыпа?»
А затем подумал ещё и сказал:
-А поеду-ка я к Ах Хану на морий, там ведь ещё не началась борьба соперников-женихов. Там, верно, кто-нибудь об алыпе Хулатае знает».
И помчался к высокому белому хребту Ах Сын. Вбежал на вершину хребта, остановил коня и стал осматривать землю Ах Хана. Видит: коней богатырских у юрты счесть - не счесть. Значит много богатырей съехалось со всего свету силами померяться и выиграть бой.
«Как же въехать туда, чтоб себя показать?» - думает Хан Мирген. И вдруг он поддал под брюхо коня, рванул за поводья и помчался по аалу. Все повыскакивали из юрты и смотрят, и диву даются: «Вот так конь!»
Хан Мирген меж тем с угрозой смерти прямо кричит на ходу:
-Кто видел Хулатая, скажите, а не то худо будет тому, кто знает, да не скажет!
Все задрожали от страха. Тут один богатырь выскочил ему навстречу и закричал:
- Я видел Хулатая, бьющегося с богатырём Алтын Теек.
— Хорошо, что сказал, а не то смерти б тебе не миновать! - крикнул Хан Мирген и, лихо закинув голову назад, помчался дальше.
Люди только теперь узнали в этом всаднике хвастливого Хан Миргена и, отплёвываясь и досадуя, что обманулись, потянулись обратно в юрту.
Меж тем Хан Мирген помчался на землю Алтын Теека-богатыря. Вскоре взбежал конь на вершину хребта, а по ту сторону Хан Мирген увидел ханскую юрту. Там стояла савраска Хулатая.
«Как же мне обмануть Хулатая могучего?» - думает Хан Мирген, зная, что своей силой ему не одолеть его.
И придумал, помчался прямо к юрте хана, соскочил с коня, ворвался в юрту и Хулатаю прямо в лицо закричал:
- Что ты сидишь, Хулатай, ведь твою каменную невесту в низинную землю увозят, а ты здесь обжираешься, чрево своё насыщаешь?! Я бился с этим дьяволом долго, но не мог одолеть. Затем три дня попросил, чтоб найти и привести тебя.
Алып Хулатай, услышав эти слова, поднялся и, не сказав больше ни слова, сел на савраску и помчался вперёд. Где касался конь-богатырь земли, где и так перескакивал. Когда пробежал земли Ах Хана, богатыри, что на морий собрались, опять повыскакивали из юрты, и все диву давались: Хулатай от Хан Миргена со страху удирает, знать, тот сильнее его. Думали-судачили так.
Меж тем Хулатай много гор пересёк, достиг белых степей, что видел Хан Мирген. Вглядываясь вперёд, Хулатай заметил вдали чёрную точку. Тут же с яростью рванул поводья и конь и помчался туда. Примчался Хулатай и увидел трёхногую кобылицу, а на ней чёрную женщину с тремя змеиными косами, чудовище какое-то!
Увидев это, Хулатай замер от испуга. Застыл, как вкопанный: ни языком не повернёт, ни руками не двинет.
-О, жених мой Хулатай, тебя я давно дожидаюсь! Ведь я здесь с низинной земли, туда и удалимся с тобой.
«Да, смерти тут не миновать, видно, сначала Хан Мирген первым нарвался на это чудовище, а он, Хулатай, попал в ловушку Хан Миргена. Эх, как обставил и обманул меня этот пустобрёх»,-думает Хулатай.
Дёрнул коня и рванулся с места, чтобы спастись от чудовища. Но не успел пробежать пять-шесть гор, как трёхногая кобылица тут же предстала прямо пред ним. 

-Что с тобой, алып Хулатай, мой жених дорогой, рехнулся что ли, удираешь от меня? - спрашивает Юзют Ары г.
От страху Хулатай не знал что и сказать. Видно, не скрыться от этой чудовищной женщины. И в ярости страшной он прямо с коня, как дикий зверь, накинулся на Юзют Арыг, чтоб разом её задушить. Не успел свалить её, как она хлестанула чем-то по спине Хулатая, у него тут же мысли перевернулись и разум затемнился.
И он заголосил совсем по-другому:
— Эх, жена моя Юзют Арыг, и вправду я сбесился что ли, удираю от милой невесты?
Дважды здоровается, трижды целует её.
Затем поговорили о том, о сём, направились к низинной земле Юзют Арыг. Но пока доезжали туда, по дороге разрушили стойбища семи ханов, угоняя их народ и пасущийся скот к себе домой.
Приехали к берегу большого моря, свершили маленькую свадьбу, начали бражничать и веселиться.
Так прошло полгода, Юзют Арыг стала на ноги тяжела, а затем и родить пора пришла. Ребёнок был мальчик- красавец с золотыми волосами и с серебряными ногтями. Но вот беда, когда Юзют Арыг приставила его к груди, чтоб покормить материнским молоком, ребёнок отвернулся и руками замахал. Как поднесёт его к груди, он начинает орать, отбиваясь руками и ногами от матери своей. Юзют Арыг яростью горит, гневом сотрясается и повелевает:
— Немедля зарежьте ребёнка, сварите его мясо, я его съем!
А прислужница - жена сокрушённого хана, говорит ей:
— Что ты, Юзют Арыг, ведь с рождения ребёнок сразу не сосёт, надо подождать.
— Откуда мне знать, у меня ведь первый ребёнок. Ох, больно, как молоко давит из грудей.
— Но тогда надо выпустить молоко.

- Принесите вёдра.
Прислужницы исполнили её повеление, она выдавила из грудей семь вёдер молока. И тут же их вылили на улицу. Собаки, вылизав это молоко, бешено завыли и забегали по аалу, набрасываясь на людей.
Старшая прислужница Юзют Арыг тем временем посоветовала своей хозяйке собрать народ на день рожденья ребёнка-богатыря. Люди приходили, поздравляли с находкой, приносили арахи, угощались, угощали мать ребёнка. Хулатай и Юзют Арыг без меры гуляли, без меры пили арахи. До двенадцати дней продолжалась гульба. Затем хозяин с хозяйкой от усталости свалились наповал и уснули крепким сном.
Старшая прислуга Ай Арыг тем временем ночью взяла ребёнка в обхват, вышла на улицу. В ночной мгле нашла савраску Хулатая, привязанного к стойлу железными цепями. Стоял конь чуть живой, без корма и питья. Ай Арыг разорвала цепи разом, вывела коня на двор, посадила ребёнка на него и говорит:
- Ну, добрый савраска, беги теперь отсюда быстрее, кто-нибудь да найдётся помочь тебе, ребёнка спасёт, поможет ему укрыться. Ну, а ты, мой мальчик, спасайся от чудовища матери своей, от неё добра не будет и славу народу ты не оставишь. Хоть я тебя грудью не кормила, не поила, но как своего ребёнка брала тебя в руки и кормила, как могла. Беги и не забудь жену поверженного Ах Хана.
Сказала так и пустила савраску на волю, указав, куда ему бежать, чтобы не поймали.
Савраска-богатырь с ребёнком на спине мчался через горы и долы, забегая к ханским юртам, прося помощи от них и защиты. Но нигде не находит приюта. Как скажет, что везёт сына Хулатая и Юзют Арыг, никто его и близко не подпускает, никто ему ласкового слова не говорит. Все шарахались от него, как от чумного. 

- Принесите вёдра.
Прислужницы исполнили её повеление, она выдавила из грудей семь вёдер молока. И тут же их вылили на улицу. Собаки, вылизав это молоко, бешено завыли и забегали по аалу, набрасываясь на людей.
Старшая прислужница Юзют Арыг тем временем посоветовала своей хозяйке собрать народ на день рожденья ребёнка-богатыря. Люди приходили, поздравляли с находкой, приносили арахи, угощались, угощали мать ребёнка. Хулатай и Юзют Арыг без меры гуляли, без меры пили арахи. До двенадцати дней продолжалась гульба. Затем хозяин с хозяйкой от усталости свалились наповал и уснули крепким сном.
Старшая прислуга Ай Арыг тем временем ночью взяла ребёнка в обхват, вышла на улицу. В ночной мгле нашла савраску Хулатая, привязанного к стойлу железными цепями. Стоял конь чуть живой, без корма и питья. Ай Арыг разорвала цепи разом, вывела коня на двор, посадила ребёнка на него и говорит:
- Ну, добрый савраска, беги теперь отсюда быстрее, кто-нибудь да найдётся помочь тебе, ребёнка спасёт, поможет ему укрыться. Ну, а ты, мой мальчик, спасайся от чудовища матери своей, от неё добра не будет и славу народу ты не оставишь. Хоть я тебя грудью не кормила, не поила, но как своего ребёнка брала тебя в руки и кормила, как могла. Беги и не забудь жену поверженного Ах Хана.
Сказала так и пустила савраску на волю, указав, куда ему бежать, чтобы не поймали.
Савраска-богатырь с ребёнком на спине мчался через горы и долы, забегая к ханским юртам, прося помощи от них и защиты. Но нигде не находит приюта. Как скажет, что везёт сына Хулатая и Юзют Арыг, никто его и близко не подпускает, никто ему ласкового слова не говорит. Все шарахались от него, как от чумного.
Ещё много земель он объехал, нигде не мог найти, где бы можно укрыться. Наконец, достиг стойбища Хан Хыс и Хан Миргена и остановился у ханской юрты. В это время жена Хан Миргена Алтын Поос будит мужа, говоря, что подошёл сюда какой-то конь богатырский.
Вышел Хан Мирген в ночную тьму на улицу и увидел савраску, а на нём младенца-ребёнка. Узнал он Хулатая савраску и тут же сдёрнул младенца на землю и давай его стегать чем попало. Ребёнок заревел во весь голос. На крик и шум выбежала Алтын Поос и, увидев такое, набросилась на мужа с проклятием и руганью:
-Ах ты, негодный муж, дёрнуло же меня выйти за тебя замуж! За Хулатая бы вышла, я ведь должна родить такого младенца-богатыря!
Схватились муж с женой и давай хлестаться. В это время вышла богатырка Хан Хыс. И, видя жестокую схватку супругов, говорит им:
- Что вы не поделили? Что не поладили и хлещете, как дурные?
- Да вот этот дуралей начал стегать младенца за то, что конь Хулатая примчался сюда, ища спасения от чудовищной женщины.
Хан Хыс схватила ребёнка и, оставив дерущихся супругов во дворе, вбежала в юрту. И тут же начала его кормить и поить вместе с мальчиком Хан Миргена. Затем уложила детей спать. Утром ребятки после сытной еды играли вместе, не зная и не ведая, что к чему. Так проходит день, затем второй, никто не тревожит покой-тишину в ханской юрте.
На третий день где-то вдали земля закачалась, небо заколебалось, всё задрожало вокруг. На Тас Сын-хребте раздался могучий богатырский голос. Хан Хыс удивилась такому, вышла во двор и взглянула в сторону хребта. Там стояла трёхногая чёрная кобыла, а на ней сидели Хулатай вместе с Юзют Арыг.

Хан Хыс тут же вбежала в юрту и быстро одела сына Хан Миргена в боевые доспехи. Хоть и велики были ему эти доспехи, но сын богатыря ничуть не устрашился.
-Ну вот, сын Хан Миргена, ты сейчас выйдешь на битву с Хулатаем. А ты, сын Хулатая, пойдёшь на встречу с Юзют Арыг, матери своей будешь говорить, что не виновен во всём. А потом она вытащит соски грудей и поманит тебя, а ты иди и не страшись. В это время ты ухватишься за голое тело её. И тогда она будет бессильна что-нибудь сделать с тобой. Вступишь с ней в борьбу, убей свою чудовищную мать.
И вот два мальчика-богатыря выбежали на каменистую гору. Сын Хулатая остановился невдалеке от своего отца и чудовищной матери и начал говорить:
- Мать моя Юзют Арыг, я совсем не виноват, что оказался здесь. Ай Арыг, твоя прислужница, посадила меня на отцовского коня. Вот я здесь и голодаю.
Юзют Арыг разом смягчилась, раскрыла груди и просит ребёнка подойти, хоть раз попробовать материнского молока. Не испугался мальчик, подошёл к чудовищу, как будто желая ртом припасть к её грудям, а сам обеими руками ухватился за голое тело и начал её сгибать и крутить. Сын Хан Миргена с Хулатаем схватился. На каменном хребте началась битва насмерть.
Шесть дней бьются, никто не может одолеть. На седьмой день у Юзют Арыг силы иссякли. Хулатай тут же на помощь ей спешит. Вырвал её из рук своего сына и с ним он в схватку вступил. Бьются они долго, говоря друг на друга дерзкие слова. Отец проклинал сына, сын - отца, не зная, кто виноват, кто прав. Долго ли коротко ли бились, сын начал сдавать, ведь он был ещё мал. Вот-вот умрёт от рук отца. Никто здесь ему опорою не станет, с боку никто не подсобит. Не успел так подумать, как вдруг птица кукушка величиной с голову коня села на вершине горы и начала голосить-кричать. Туда повернётся и вскрикнет - деревья зелёной листвою покрываются, сюда повернётся, запоёт - высокие ручьи и озёра наполняются водой чистой. Всё оживало от её голоса. У Хулатая-богатыря земной разум тут же просветлел. Он одумался и оставил сына-младенца, и схватился с Юзют Арыг-женой, хотел только её бросить, как она тут же превратилась в сорок малых искринок, разлетелась во все стороны, не успел он её схватить. А трёхногая чёрная её кобылица, разлившись туманом, тут же исчезла.
Алып Хулатай пошёл к богатырке Хан Хыс. Добрым словом здоровается, низким поклоном приветствует. Хан Хыс пошла в дальний угол юрты, открыла сундук с девятислойным верхом, вынула оттуда из красного камня девушку-красавицу, взяла плётку с золотой ручкой, с золотой каймой белый платок. Этой плёткой она ударила каменную девицу, она тут же ожила, лицо наполнилось кровью. Затем взмахнула белым платком, та совсем ожила и представилась красавицей-девой и Хан Хыс посадила её за стол и начала поить и кормить.
Алып Хулатай только диву даётся, и подобно зверю- медведю, вытаращив глаза, смотрит на неё, спрашивает:
- Из какой ты земли, дева южная? Как приняла облик крылатой птицы и зачем летела сюда?
- Слушай же, Хулатай, и не дивись. Вся земля отца моего была сокрушена врагами и, приняв облик птицы, я прилетела искать защиты у тебя, Хулатай. А ты вот, подстрелил меня, я окаменела. Оживила же меня Хан Хыс-богатырка. Чебек Арыг моё имя.
В это время Хан Мирген вышел во двор и объявил, что большой пир состоится у Хан Хыса: алып Хулатай женится на оживлённой девушке Чебек Арыг. И потянулись люди на свадьбу.
Девять дней длился весёлый пир. Невесте тут же поставили отдельную юрту.
Утром к Хан Хыс зашли два мальчика-молодца: сын Хулатая и сын Хан Миргена. Окрепли уже, сильны как алыпы дюжие. Хан Хыс усадила их есть, но они наотрез отказались и сказали, что не есть и не спать пришли сюда.
- Мы зашли, чтобы коней попросить богатырских, чтоб доспехи надеть боевые, чтобы без имени мы не ходили, назовите наши имена, - говорят мальчики.
Отец Хулатай им не может имени дать. Тогда Хан Хыс-богатырка схватила чёрную книгу, начала просматривать, но никак не может найти имена.
- Ну, вот, мои дети, нет на этой земле вам коня богатырского, не будет вам здесь и имени богатырского. Пойдите теперь к восходу солнца. Там будет море, что сливается с небом. Кто вперёд опустится на дно морское, тот выйдет оттуда на карем коне и будет ему имя Тюн Хара на карем коне. Другому вечно пешим ходить, но ему-то настоящим алыпом быть суждено.
Два молодца, став на колени перед Хан Хыс, что матерью им стала, поклонились и поблагодарили её, и помчались пешими к этому чёрному морю.
Много земель они прошли, много гор перешли, приблизились к чёрному морю, что сливается с небом.
Подошли туда и решают, как дальше быть. Сын Хулатая говорит:
-Ты, братец, сын доброго богатыря, тебе нужно ездить на богатырском коне, тебе и придётся залезать в воду и спускаться на дно морское.
- Нет,- отвечает другой,— чем на дне мороком умереть, я буду живым ходить без коня.
Рассердился сын Хулатая и говорит:
- Ах ты, негодный, ты не хочешь умирать, потому что сын хорошего богатыря, а я - дитя, рождённое чудовищной Юзют Арыг, должен запросто жизни лишаться. Ну, что же, коль ты не хочешь умирать, я полезу туда.
И вот, засучив рукава, расправив подол, он нырнул в глубокую воду. И тут же щукой обернулся и поплыл по морскому дну. И вдруг увидел Могучую рыбу - Кири Палых, что, распластавшись, лежала на дне морском. Лежала ни живая, ни мёртвая. Не поймёт малый, что это такое. Затем он превратился в мелкую белую рыбку, чтобы незаметно подплыть к той рыбе могучей. Не успела приблизиться к ней. как та вдохнула всю воду, и рыбка оказалась внутри этой могучей рыбы, и зубов её даже не задела. Сын Хулатая вынул свой меч обоюдоострый и начал тыкать им могучую рыбу Кири Палых. Рыба ощутила острую боль в животе и тут же спросила:
- Кто там внутри меня, кто попал туда, негодный?
Сын Хулатая, обернувшийся рыбкой, выглянув
поближе к пасти рыбы, говорит:
-Я залез сюда, сын Хулатая-богатыря, а мать моя Юзют Арыг, чудовище из низинной земли.
- Так выйди же из моего нутра, ты чем-то колешь там, и мне больно.
-Нет, я не выйду пока,- отвечает Хулатай-рыбка.- Я пришёл не по своей воле. Видишь ли - не нашлось на нашей земле коня богатырского. Я приехал сюда за конём и имя себе получить.
- Ну, уж ладно, давай скажу тебе всё, что надо. Ты слушай. На дне этого моря стоит скала Белая. Там, внутри скалы, со всем снаряжением и доспехами стоит карий конь. Но он не для тебя предназначен. Там увидишь другую дверь. Когда войдёшь туда, там будет каменный стол, а на нём лежит мяч золотой, одна сторона светлая, как солнце, другая - тёмная, как ночь. Там же будет лежать полосатый бодожок. Ты их вместе возьмёшь. Повернёшься в другую сторону, там одежда висит полосатая с девятью пуговками. Оденешь её и возьмёшь мяч и бодожок, выйдешь оттуда, выведешь того коня. Потрёшь бодожком по мячу - белый волк- богатырь предстанет перед тобой, он и будет богатырским конём твоим. А имя твоё будет Албынжи. Коня же передашь твоему братцу, его имя богатырское будет Тюн Хара. Когда сядешь на волка, потрёшь мячом по затылку зверя, он рванётся с места и помчится так, как надо тебе. Чем больше пошаркаешь, тем быстрее помчится волк быстроногий.
- Ну, давай, открой же теперь свою пасть, дай выйти мне, - говорит Албынжи.
Кири Палых открыл пасть, мальчик-рыбка выскочил стрелою изнутри могучей рыбы, та только зубами щёлкнула впустую.
Мальчик теперь пёстрой щукой мчится по дну морскому и вскоре был уже перед белой скалой. Вошёл туда, видит карего коня там внутри. Не стал коня трогать, вошёл в другую дверь. Солнце также ярко сверкало, как на земле. Стоял там трёхногий каменный стол, а на нём лежали мяч золотой и белый бодожок. Он надел одежду богатырскую и защитную шапку для боя, что лежала тут же, затем взял золотой мяч и вышел, опираясь на бодожок. Прихватил за повод карего коня.
Выйдя из белой скалы, золотым мячом провёл по белому бодожку. И предстал пред ним белый волк. Албынжи сел на него верхом и золотым мячиком потёр по шее зверю, тот рванулся вперёд и тут же выскочил на поверхность моря. Теперь он мчался по морю, разрезая волны. Вскоре достиг берегов. Сын Хан Миргена ждал тут же. Албынжи с ходу передал ему карего коня.
- Вручаю тебе коня карего и пусть, как сказала Хан Хыс, имя твоё будет Тюн Хара.
Тюн Хара же надел богатырскую одежду, в шесть раз затянул себя шёлковым поясом и сел на карего коня.
- Теперь, Тюн Хара, на землю Алтын Хана поедем, там идёт великий морий женихов. Со всех концов собираются богатыри и кони. У Алтын Хана есть дочь Алтын Арыг, за неё будет морий. Попытайся одолеть всех соперников там, тогда сможешь взять дочь хана себе в жёны.
Сказал так Албынжи, сел на волка-богатыря и оба помчались вперёд. Взбежали на вершину Хара Сын-хребта, взглянули в даль, там по широкой степи богатырские кони бежали. Албынжи спешился, волк снова стал бодожком. Опираясь на него, Албынжи пошёл вниз по склону горы.
Впереди ехал на своём коне Тюн Хара, сын Хан Миргена. В это время, откуда ни возьмись, подъехали к ним два богатыря. Здороваются и приветствуют их. Затем называют свои имена. На белобуланом коне ехал Ай Мирген, а второй богатырь - Ах Молат, что управляет народом Хан-богатыря. Они ехали на морий к Алтын Хану.
- Мы едем туда же,— ответил Албынжи.
- Тогда мы подвезём тебя, Албынжи, садись на коня.
- Нет уж, ведь только дети доброго алыпа ездят на богатырских конях, я же не достоин того и хожу повсюду пешим.
- Поезжайте вперёд, за меня не тужите.
Ай Мирген говорит:
- Знай, Албынжи пешеходный, ты попусту идёшь туда, я слышал, что алып Хулатай снова сошёлся с Юзют Арыг и поехали они вместе к восходу солнца.
«Опять это чудище опутало его»,- подумал Албынжи и опустил печально голову.
Те два богатыря помчались вперёд, а эти двое остались на месте. Затем Албынжи потёр золотым мячиком бодожок свой, белый волк предстал перед ним.
И тут оба богатыря: Албынжи - на волке, Тюн Хара - на коне, рванули вперёд на земли Алтын Хана на морий. Вскоре на берегу белого моря они увидели стойбище Алтын Хана. У золотого столба и коновязи кони богатырские не вмещались, а люди в юрту не вмещались, так их много съехалось на морий.
Остановились они и диву даются, и немного даже страх их берёт. Албынжи взглянул на своего друга Тюн Хара и говорит: -Да. тут с ходу ничего не возьмёшь, лишь кости можешь оставить на месте, надо сноровку применять. Ну как, братец Тюн Хара, какую хитрость-смекалку предложишь?
- Нет, братец, никакой хитрости-смекалки нет у меня, ничего не придумал я с ходу.
- Ну, тогда, Тюн Хара, слушай и слушайся, что я тебе скажу и что мы сделаем, и что сотворим. Вначале сойди с коня.
Тюн Хара спешился. Албынжи подошёл к богатырю, схватил его за голову и тряхнул его. Тюн Хара обратился в плешивого пастуха с одним глазом, без единого волоска на голове. Впереди у пастуха худая телячья шкура, сзади - дырявая овчина.
Албынжи отошёл в сторону и громко засмеялся. Затем потащил Тюн Хара к воде. Тот увидел своё отражение и устрашился себя. В это время Албынжи сам встряхнулся, в слепого пастуха обернулся, без единого волоска на голове и с длиннющим носом.
Тюн Хара диву даётся такому превращению. Страшно подумать, что такими уродами они предстанут перед народом. Люди будут отворачиваться от них, как от паршивых, а не то что привечать их и встречать как гостей. Срам да и только.
Затем Албынжи коня превратил в худого жеребёнка. И превращённые в безобразных пастухов богатыри потащились вниз по склону.
Одноглазый взял за нос слепого и повёл по аалу. Дети, взглянув на них, от страха и испуга прятались в подворье. Пастухи прямиком подошли к ханской юрте. Одноглазый пастух своего паршивого жеребёнка ввёл к богатырским коням, те даже близко не подпускают, ногами лягают. Слепой ворчит на одноглазого друга:
- Да что ты, паршивый, даже жеребёнка не можешь привязать. 

И хлесть его палкой по голове. Вскоре одноглазый слепого за нос вводит в юрту. Они здороваются и приветствуют, но никакого ответа. Слепой обернулся к своему зрячему другу и с укором говорит:
- Ты что же меня к хану-пигу не подводишь, безмозглый дуралей.
Взял одноглазого и за уши дёргает. Тот скорее подводит слепого к хану-пигу. Алтын Хан повелел этих двух уродов покормить хорошенько, но отдельно от людей. Когда те поели, хан спрашивает их, на какой земле они живут и куда они держат путь-дорогу? Слепой отвечает:
- Алтын Хан, добрый хозяин земли этой, у таких, как мы, разве может быть своя земля, своё стойбище. Мы, как перелётные птицы, от хана к хану носимся, на пир ходим и богатырей могучих славим, что в смертной схватке верх берут. Вот и теперь мы услышали, что на твоей земле морий идёт и притащились сюда.
-Да, свою дочь - лучезарное око моё, выдаю за доблестного богатыря,- отвечает хан. - С этим сидящим жестоким Хара Моосом тягаться не было у меня сил и я возгласил клич на морий, призвав самых храбрых молодцов-богатырей.
Одноглазый увидел рядом с Хара Моосом-богаты- рём чудовищную девицу-богатырку и об этом шёпотом передал слепому другу. Тот приподнял свой длинный уродливый нос и говорит:
- Э-э! Да тут среди женихов и девица явилась!
А потом, чуть погодя, добавил:
-Да это же моя невеста наречённая. Я сразу же, с ходу, почуял её, как вошёл в эту славную юрту.
Подошёл к чудовищной Чил Хара и протягивает руку. А та ногами дрыгается, руками отбивается от него. Богатыри громко хохочут, весело смеются.
Хара Моос, не в силах сдержать свой гнев, говорит хозяину: 

- Ну что же ты, Алтын Хан, говори же и высказывай свой морий. И так столько лет заставлял ждать.
Алтын Хан поднялся и проговорил:
- Да, можно начинать арга-морий. Он будет таким. Прежде всего, богатыри выйдут на вершину хребта, а на склоне неба под семью гвоздями будет висеть с золотой каймой белый платок. Кто его напополам прострелит стрелою, тот одержит победу. Затем начнётся борьба на силу.
Богатыри повыходили из юрты и направились на вершину горы. Одноглазый пастух ушёл с богатырями, а слепой только выходил из аала.
- Да где же ты, мой одноглазый, куда ты ушёл, неужто забыл меня, слепого?
Услышав голос слепого, одноглазый рассерженно бормочет:
- Этот слепой чурбан только позорит меня перед людьми. Сын чудовища, туда же и тянет меня.
Он неохотно вернулся к слепому. Схватил его за длинный нос и хотел повести за собой, но слепой тут же отдубасил его белым бодожком, у одноглазого аж из глаз искры посыпались. И они с перебранкой поднялись на вершину хребта. Там всё было готово к морию- состязанию.
Слепой воскликнул:
-А где же моя невеста, девица Чил Хара. сестра Хара Мооса? Нам отдельный морий укажите.
Хозяин-хан и говорит ему:
- Вон там стоит медный истукан, вросший в землю, нужно выдернуть его из земли. Затем пронести его три круга воткнуть верхним концом обратно в землю. Кто осилит это, за ним и победа.
Услышав об этом, слепой тут же подошёл к сестре Хара Мооса и говорит: 

- Ну, невеста моя, пойдём, ты ведь зрячий человек, тебе и поднимать первой медную глыбу.
Они пошли туда. Чил Хара подошла вплотную к медной глыбе, расшатала её во все стороны, подняла, перевернула верхним концом вниз и обратно поставила на место.
Все дивятся силе могучей Чил Хара. Затем одноглазый пастух подвёл слепого к медному истукану. Все смеются над ним. Он, не обращая на это внимания, приложился к нему половчее, расшатал его и тут же выдернул из земли, пронёс три круга его.
Богатыри глаз не сводят со слепого, а он меж тем не стал камень ставить обратно, а раскачал его во все стороны и в тот же миг забросил истукана за белое море- реку. Все ахнули, богатыри поражаются могучей силе.
- Ну вот, моя невеста, морий за мной, теперь надо свадьбу вершить.
Меж тем остальные богатыри начали примеривать лук и стрелы, чтобы попасть в белый платок, висящий под семью звёздами. Первым пустил стрелу чёрный богатырь Хара Моос. Он отбил один угол платка. Все дивятся меткой стрельбе. Затем его чёрная сестра Чил Хара пустила стрелу, она поразила другой угол платка. Больше никто не выходит. Тогда поднял лук одноглазый пастух-оборвыш, он отбил третий угол платка.
Слепой протолкался вперёд богатырей и говорит:
- Как же вы, богатыри зрячие, не можете поразить надвое платок. Ну-ка, теперь попытаюсь я, незрячий.
Выхватил лук и попросил своего одноглазого друга нацелить стрелу на платок. Натянул тетиву и пустил стрелу куда надо. Огненная стрела задымилась, попала посередине платка и разорвала его пополам. Богатыри ещё больше дивятся этому.
«Какой-то слепой пастух в лохматой одежде, а так метко бьёт в цель»,- перешёптывались меж собой.

Тогда слепой подошёл к Чил Хара и промолвил:
- Ну вот, как видишь, мой морий, теперь надо к аалу спускаться и великую свадьбу свершать.
А тем временем одноглазый пастух схватил Хара Мооса-богатыря и с ним бьётся. Началась схватка большая. Вскоре на одном склоне горы послышался тяжкий стон богатыря Хара Мооса. А слепой пастух тянет за руку Чил Хара и говорит ей:
-Лучше уж свадьбу сразу свершить, а то верная погибель тебя ждёт. А та отвечает:
- Не бывать этому, пока голова не склонилась, пока глаза не высохли, я за слепого оборвыша в жизни не пойду.
А одноглазый пастух и Хара Моос ещё яростнее бьются. Слышен стон Хара Мооса:
- Сестра моя, Чил Хара, сил уже нет у меня, мощи у меня не достаёт. Согласись же выйти за слепого пастуха.
-Вот видишь,- говорит слепой,- даже брат твой даёт тебе такой совет. Соглашайся, пока ты жива.
- Нет! Не бывать тому! Скорее смерть, чем такое позорище. Слепого мужа иметь на смех людям.
Слепой схватил Чил Хара и скрутил её крепче, у той только кости затрещали. Затем поднял её вверх и бросил на землю, навалился на неё и спрашивает:
- Ну что, свадьбу справишь или умрёшь?
И тут ещё более тяжкий стон Хара Мооса услышала
она:
- Умираю я, сестра Чил Хара, согласись же стать женой слепого, чем обоим здесь кости сложить.
Чил Хара, услышав мольбу брата, смягчилась немного, а затем проговорила невольно:
- Ну да ладно, согласна я, стану женой твоей.
- Так-то оно лучше.
Вслед за этим подошёл одноглазый пастух к своему другу слепому, а тот говорит:

- Ну вот, одноглазый друг-богатырь, победа за нами осталась, морий выиграли мы. Пойдём теперь к хозяину- хану, узнаем, кому же из нас он отдаёт свою дочь.
И они подались вниз по склону горы. Войдя в юрту, здороваются, перешагнув порог, приветствуют. Алтын Хан встал, поклонился победившим и стал угощать и поить их, как надо.
Когда поели, слепой пастух спрашивает:
- Ну, Алтын Хан, добрый хозяин, кому же отдашь ты свою дочь Алтын Арыг?
- Кто хочет, пусть берёт. Вы взяли верх над врагами моими, вам и решать. А так бы нам смерти не миновать от Хара Мооса. Я радуюсь, что вы победили врагов.
- Давайте уж спросим у неё, у самой, кого она выберет сама, чьей женой она захочет быть?
Алтын Хан посылает служанку к дочери спросить, кого же из двух она невестою будет.
Служанка прибежала к дочери Алтын Хана и спросила:
- За кого ты хочешь выйти из двух этих молодцев? Слепого или одноглазого, так отец спросил.
-Ох, моя милая, от одного чудовища отвязалась, теперь эти уроды ещё объявились.
- Что же делать, дорогая, они победили, они и должны жениться на тебе. Выбирай же, а то как бы хуже не было.
-Ну, да уж скажи, одноглазый, верно, лучше, чем совсем слепой. Он и будет моим женихом. К тому же у того уж больно нос длиннющий.
Служанка вернулась и сказала:
- За уродов этих она ни за что не хотела идти, но коль так нужно - пусть одноглазый станет её мужем, чем этот слепой оборвыш.
- Я так и знал, - сказал слепой, - она выберет друга моего, какой прок от незрячего человека. Ну вот, друг мой одноглазый, иди теперь к своей невесте. Угощайся у неё, а там и свадьбу свершим.
Когда одноглазый пришёл к невесте в юрту, девушка не сказала даже «здравствуй», молча усадила за стол, и отбросами кормила его. Одноглазый вышел из юрты и встретил настоящего Албынжи-друга, который обратно из слепого в богатыря обернулся и в объятия бросился, упрашивая, чтобы тот обернул его в истинный облик. Албынжи, недолго думая, тряхнул одноглазого за голову. Тут же предстал перед ним красавец-богатырь Тюн Хара. Посмеялись они вдоволь, затем пошли к хану в юрту. Перед ними хан как прутик изгибается, как камыш качается. Всё удивляется такому чуду, поражается статью и красотой богатырей.
Служанка тут же засуетились, побежала к дочери хана и впопыхах проговорила:
-Ох, Алтын Арыг, дорогая, эти два старых пастуха - одноглазый и слепой, предстали такими статными и красивыми богатырями, каких нигде не увидишь.
А та ей печально поведала:
- Ведь я его остатками пищи кормила, такой замухрышка, что и глядеть-то на него не хотела, а теперь возьмёт ли меня, пойди-ка, послушай, что будут говорить.
Служанка выскочила из юрты - исполнить повеление Алтын Арыг. Служанка видит и слышит: один из красавцев-богатырей с золотыми волосами, серебряными ногтями говорит:
- Ну, что, Алтын Хан, хозяин добрый, за кого из нас свою дочь отдавал?
- Не могу узнать, кого мы женихом нарекали, я сов-сем перепутал, кто из вас был слепой, а кто одноглазый?
И тут Албынжи говорит в ответ:
- Вот за него ты отдавал свою дочь, за богатыря Тюн Хара. Теперь же великую свадьбу давай сотворим.

Служанка всё это слышала и тут же побежала к Алтын Арыг, всё ей рассказала.
А та громко проговорила:
- Ах, какая дура я, надо было за слепого сказать: тот статнее и красивее, чем одноглазый. Теперь-то уж поздно, такая, видно, участь моя.
Не успела проговорить об этом, как вошёл богатырь Тюн Хара. Алтын Арыг теперь вихрем быстрым носилась по юрте. Шестьдесят косиц на плечах расстилались. Самые лучшие кушанья ставит она, самое лучшее питьё подаёт. Кормит, угощает своего жениха.
Затем вошёл Албынжи, ещё более статный красавец- богатырь с золотыми волосами. Он немного поел, в меру попил, затем встал и проговорил:
- Ну, братец-богатырь Тюн Хара, давайте сотворите свадьбу здесь и возвращайтесь на отцовскую землю домой. Я же поеду невесту себе добывать. Вы будете ждать меня, за одним уж две свадьбы справим.
Попрощались богатыри. Албынжи-пешеходный вышел во двор, опираясь на свой бодожок. Уйдя немного вдаль, чтоб скрыть от людей, потёр золотым мячиком свой бодожок, тут же предстал белый волк-богатырь. Затем, как провёл золотым мячом по шее, зверь рванулся с места и побежал. Чем больше тёр он мячом золотым, тем быстрее и быстрее бежал волк-богатырь Так быстро бежал, что ничего не видел глазами, ничего не слышал ушами Албынжи-богатырь.
До земли другой окраски домчался богатырь, до реки другого цвета подъехал он и оглянулся. На деревьях листья зеленели, а степь словно шёлком покрыта была. Взбежал на вершину горы и увидел на берегу моря-реки большой сад, а посредине его стояла ханская юрта. Перед ней привязанный к столбу стоял конь с взлохмаченной шерстью, обвисшими губами и прогнутой спиной. А рядом вторая юрта виднелась.

Спешился Албынжи, потёр золотым мячиком по шее волка, тот снова обратился в белый бодожок. Опираясь на него, богатырь стал спускаться к аалу. Вскоре в ханскую юрту вошёл, увидел там хозяина-хана и жену его. У хана седина была спереди, у жены его - на висках.
Посадили они Албынжи за стол золотой и угощают.
В ответ на просьбу хозяина назвать себя Албынжи отвечает:
- Нелюбимый народом богатырь Хулатай - это мой отец. Юзют Арыг с низинной земли - мать моя. Зовут же меня Албынжи, рождённый быть вечно пешим.
-Да, я слышал о Хулатае-богатыре. А меня Килин Ханом зовут, а супругу мою зовут Килин Торгы, есть ещё дочь у меня единственная - Килин Арыг имя её.
- Я вот и приехал просить отца отдать за меня свою дочь.
- Да за кого же отдавать, как не за тебя, Албынжи.
Поговорили ещё о том, о сём. Затем хан вышел
во двор и объявил:
- Народ мой подвластный, отдаю я свою дочь богатырю. Собирайтесь, люди, на свадьбу!
Тут же зарезали молодых кобылиц и устроили пир. Девичья свадьба длилась недолго, шесть-семь дней.
Когда народ расходился, Албынжи вошёл в юрту невесты и сел на золотое сиденье. Поговорили о том, о сём и засобирались в дорогу.
Отец дал дочери серого коня. Албынжи в ответ говорит:
- Не надо коня. Ведь я пешим рождённый и она должна ходить пешком.
Отец недовольно посмотрел на зятя и ничего не сказал. Молодые направились в путь. Вышли на Килин Сын-гору. Когда невеста обернулась на родительскую юрту, Албынжи потёр мячом золотым о свой бодожок и предстал белый волк-богатырь. Повернулась обратно невеста, увидела зверя, затряслась от страха. Албынжи успокоил её и, посадив невесту вместе с собой на зверя, понеслись на отцовскую землю.
Как потрёт мячом о шею зверя, так он летел, как птица, несётся, как ветер. От быстроты такой ничего не видно было вокруг, ничего не слышно вокруг. Вскоре были они на отцовской земле.
Албынжи опять превратил волка в свой белый бодо- жок, и стал спускаться к аалу с невестой. Там около белой юрты стоял карий конь, а навстречу уже вышел богатырь Тюн Хара. Обнялись, поздоровались. Договорились две свадьбы свершить в одно время. Тюн Хара тут же объявил народу об этом. Для Албынжи и его жены построили новую юрту. Девять дней длилась эта свадьба двойная, люди пировали и ели, воздавая хвалу молодым.
После свадьбы все расходились по своим юртам. У богатырки Хан Хыса от Хулатая ненавистного давно родилась дочь, повзрослела и стала девицей Хан Чачах. Её взяли к себе Албынжи с Килин Арыг вместе. Живут- поживают молодые, считая дней и ночей прохожденье.
Меж тем вся низинная земля всполошилась, узнав о чудесных средствах Албынжи. Задумали завладеть ими. И вот что они сделали.
Однажды Хан Чачах говорит:
- Невестка моя, Килин Арыг, в аале девушки и парни хоровод заводят. Схожу я со служанкою вместе.
- Нет, моя дорогая Хан Чачах, сегодня не нужно ходить, ведь сегодня Албынжи нет дома, одной оставаться страшно.
-Да недолго мы будем, невестка, вернёмся вскоре обратно.
- Ну, если недолго, то сходите и сразу же возвращайтесь.
Хан Чачах и служанка ушли, но вскоре обратно заходит Хан Чачах и говорит: 

- Раздумала, не захотела идти на игрища, да и ты попрекать не станешь.
- Хорошо, что вернулись. А то как бы чего не случилось.
Вдруг Хан Чачах говорит невестке:
-Давай посмотрим на чудесный бодожок Албынжи.
- Ведь нельзя, дорогая, не зная как с ним обращаться.
- Да мы просто посмотрим, дорогая невестка. Ну что сделается с ним, если взглянем?
- Уж не знаю, как и быть?
- Да не бойся, невестка, посмотрим и обратно положим.
Килин Арыг подняла изголовье постели, вытащила оттуда костяной бодожок и мячик золотой- Девица Хан Чачах осторожно взяла и посмотрела, пощипала их, затем подала снова в руки невестки.
- Ну вот, теперь давай будем спать, дорогая невестка.
Они легли в одну постель и уснули. Но это были вовсе
не Хан Чачах, а Хара Нинчи враждебная со служанкой своей Очы Сарыг. Килин Арыг спокойно спала, а в это время Хара Нинчи враждебная вытащила костяной бодожок и золотой мяч, положила туда сухой стебель травы и скатанный из шерсти мячик. Затем быстро вышла из юрты.
Тут Очы Сарыг говорит:
- Богатырём рождённый Албынжи пусть ещё одно горе переживёт. Давай убьём его жену Килин Арыг.
- Да, давай задушим,- согласилась Хара Нинчи.
И, крадучись, вошли в юрту обратно. Враждебная Хара Нинчи пёстрой змеёй обернулась и задушила Килин Арыг. Выползла из юрты, радуясь своей удаче. Хара Нинчи с ходу обернулась в чёрную лисицу, а Очы Сарыг - в серого волка и помчались они в сторону захода солнца.

Меж тем сама Хан Чачах-девица со служанкой возвращались с игрищ молодых, пробыв там дольше, чем надо. Хан Чачах вошла в юрту и быстро залезла к своей невестке в постель. Легла с ней рядом. Та ничего не сказала.
«Крепко же заснула невестка»,- подумала она. Подтолкнула немного - та всё молча лежала и совсем холодной была.
Хан Чачах выбежала из юрты, побежала по аалу. Добежала до юрты Алтын Теека-богатыря, там слышны были голоса пирующих людей. Она вбежала туда и увидела сразу свою мать богатырку Хан Хыс. Та строго спрашивает у дочери:
- Зачем ты прибежала в ночной темноте?
- Мать моя Хан Хыс, такое дело, что сказать не могу. Невестка Килин Арыг вся затверделая, холодная лежит, ни слова не говорит.
Хан Хыс подошла к Албынжи и передала ему слова дочери своей. Тот быстро поднялся, выскочил из юрты. За ним повыскакивали и другие, спрашивая, что случилось.
Албынжи помчался домой, добежал до своей юрты, и с ходу - к постели. Поднял изголовье: там вместо его бодожка лежал стебель сухого пучка, а рядом лежал мячик, скатанный из шерсти. Жена же лежала бездыханная. Албынжи сел, тихо зарыдал... Зашли соседи, другие богатыри, что следом бежали.
- Ну вот, Тюн Хара дорогой, к нам пришла новая беда, стойбищу нашему грозит разрушение, лишимся мы солнечного света и очи наши сомкнутся навсегда.
На шестой день где-то в далёкой земле послышался глухой топот копыт, голоса богатырские. Вскоре на вершине Каменного хребта раздался клич богатырский, от чего камни задрожали, деревья закачались.

- А ну, братец Албынжи, выходи-ка сюда, на вершину Каменного хребта! Отцовский скот нам надо разделить, материнское богатство надо поделить!
Албынжи-богатырь вышел во двор, взглянул на вершину Каменного хребта. Там стоял на саврасом коне .отец Хулатай-ненавистный, рядом с ним богатырь какой-то и девица-богатырка странного вида: с одной стороны белее снега, с другой - чернее земли; на одном плече волосы золотистые, на другом - как змеи пёстрые; одна рука с ногтями серебристыми, другая рука со звериными когтями.
Албынжи видит и всех узнаёт. Девица - это дочь Юзют Арыг и Хулатая, и поэтому сестрой ему должна доводиться, а богатырь, что рядом стоит - это сын убитой им чудовищной Чил Хара.
Албынжи позвал Тюн Хара и Алтын Теека, который переселился сюда, спасаясь от Хулатая. Все трое вышли в доспехах на битву. Те двое на конях, а Албынжи пешим отравился на вершину горы.
Уже на полдороге он услышал голос девицы-богатырки:
- Братец Албынжи, отдашь ли мою сестру, рождённую от одного отца? Когда поеду по другим народам, буду возить её вместе с собой.
- Нет, не бывать этому! Сестрицу Хан Чачах ни за что не отдам тебе, ведьме такой, пока голова моя не склонится и глаза мои не высохнут совсем.
Затем, когда богатыри подошли друг к другу ближе, Албынжи спросил у девицы той, что рождена с ним одной матерью - Юзют Арыг:
- Как имя твоё?
- Хочын Арыг моё имя.
Слово за слово, в спор вступают, руками перехватываются и начинают биться насмерть. Алтын Теек на шестикрылом буланом коне с Пулан Тара схватились  и бьются. Тюн Хара с Хулатаем тягаются. Началась великая битва с врагами. Как туман поднимается пыль из-под ног, скат неба загорается заревом красным. Горы содрогаются, реки из берегов выплёскиваются.
Вскоре где-то далеко послышалась лихая песня, а затем на трёхногой чёрной кобыле Юзют Арыг взбежала на гору, где бились богатыри. Размахивая змеиной плёткой, подбежала на помощь Хулатаю, ударила плёткой богатыря Тюн Хара, раз - плётка обвила его, затем дёрнула и разорвала надвое грудь богатыря. Затем той же змеиной плёткой ударила Алтын Теека-богатыря и также перерезала грудь его надвое.
Затем, размахивая плёткой, бежала она к Албын- жи, к своему родному сыну, что покинул и сделался её врагом. С ещё большей яростью она ударила плёткой его и, обвив его трижды, дёрнула тут же, чтобы разрезать его разом. Но плётка лишь до тела дошла. Второй раз дёрнула ещё сильней, лишь до костей дотронулась плётка. Третий раз чуть дыханья не лишился Албын- жи, остался чуть жив. В это время его сестра, рождённая от одной матери и отца, то смеётся, то плачет, видя страдания братца. Наполовину была она земная, а другая половина из породы чудовищ. Одна сторона её говорила - «убить», другая - земная, жалея его, приговаривала оставить в живых.
Между тем, Юзют Арыг, торжествуя победу, кричала изо всех сил:
- Всех ханов теперь себе подчиним, хозяином будем на всей земле!
И тут спустились к аалу, все юрты и жилища ломают. Шум-крик превеликий стоит на земле. Народ и скот угоняют. Некому биться с врагами.
Лишь крупные жеребцы на дыбы становились, чтоб родной косяк свой защитить. И быки яростно вставали на защиту, чтоб не даться врагу, отстоять своё стадо. Но враг стрелами насмерть убивал их тут же.
Меж тем Албынжи ни живой, ни мёртвый страдал и мучился на Каменном хребте. Но, слыша стон и крик людской, он скончался. Некому было помочь ему в битве жестокой, вовремя явиться не было сильных богатырей.
Прошло несколько дней, какая-то кукушка, величиной с конскую голову, оплакивая Албынжи, появилась на вершине горы. Раз - встряхнулась и обернулась девушкой Чарых Кёёк, что жила когда-то в шалаше. Увидела она тела умерших богатырей, кровавыми слезами заливается. Она тут же находит живительные травы, разжёвывает их и смазывает раны, оживляет одного за другим богатырей.
Горько плачет над их тяжкой участью и говорит:
- Ох же, мои славные богатыри, как же вы оказались в такой беде? Покоя и сна лишили меня. А теперь вот в угасшей жизни вновь огонь я зажгла, оживила вас снова на свет. Больше в ловушку врагов никогда не попадайте, не страдайте же больше на свете, я же не в силах уж больше вернуться сюда к вам, мои милые.
Она оживила жену Албынжи - лучезарную Килин Арыг. Затем вернула богатырку Хан Хыс. Потом всесильная Чарых Кёёк подошла к Албынжи и сказала:
- Вот, мой дорогой, дам тебе всемогущий ремённый аркан. Им ты победишь всех врагов. Любого богатыря он скрутит и задушит. Когда пойдёшь к заходу солнца и найдёшь свою мать из низинной земли, не убивай её, хоть она и чудище смертоносное, не убивай ты её там, нельзя убивать свою мать. Ты привяжешь чёрный камень к её груди и спустишь в чёрное море, трёхногую кобылицу тут же убьёшь. Хулатая-отца тоже сам не убивай, а привяжешь к хвосту его савраски-коня и поведёшь на вершину хребта. Там будет кипеть чёрная смола, ты повели его бросить в эту смолу. Народ, что угнали туда с семидесяти сторон света, всех освободи. И пусть они вернутся на свои земли. Своих людей и весь своей скот поведёшь обратно к себе. На Кирим Сын-хребте, у подножья его тот малый ручей, что когда-то здесь протекал, большой рекой теперь потечёт. Там и расселишь свой народ, чтобы жили они как прежде в покое и мире. А ты, дорогой Албынжи, будь заботливым ханом над ними, жеребёнка худого в скакуна превращай, сирот- ребятишек богатырями расти, пешего конём одаривай, бедному одежду на плечи давай.
Так сказала Чарых Кёёк красавица-девушка, встряхнулась, тут же обернулась кукушкой величиной с конскую голову, взмахнула крыльями и улетела. Только где-то вдали ещё слышен был голос её:
- Ну вот, дорогие, я улетаю совсем и больше никогда не смогу возвратиться, не печальтесь обо мне и живите мирно. Пусть ваши жилища вечно стоят под Кирим Сын-хребтом. И коварствам врагов они будут неподвластны.
Албынжи сказал:
- Ну вот, дорогая Килин Арыг, отправляюсь на смертельную битву, чтоб врагов сокрушить и вернуть народ на свои земли. Если пройдёт шесть лет и меня тут не будет, то считай, что я кости сложил. Тюн Хара, мой друг-богатырь, ты жди меня до семи лет. Если не будет меня и после этого срока, то считай, что я кости сложил. Искать меня не вздумай пытаться.
Сказал так и встряхнулся, белым волком обернулся и к заходу солнца устремился. Домчался до берега моря, нигде ничего не встретил, следы ушли дальше. Он за ними по следу помчался. Взбежал на вершину Хара сына-хребта, взглянул на ту сторону, там у берега моря-реки возвышалась громадная чёрная скала. Увидел Албынжи-богатырь: на белом волке-богатыре сидели враждебные женщины Хара Нинчи и Очи Сарыг, что выкрали костяной бодожок, затем Пилен Тара вместе с его Хан Чачах сестрой. Они горланили во всё горло, ругались хлестали волка-богатыря, но не могли и с места его сдвинуть. Посмотрел Албынжи, и тут же встряхнулся, обернулся сопливым мальчиком-пастухом и, беспечно вскрикивая разные слова, побежал по склону.
- Эй, я бы вот заставил волка-богатыря помчаться! - кричал пастушок сопливый.
Девица Очи Сарыг, услышав эти слова, тут же окликнула его. Когда он подошёл к ним, она спросила его:
- О чём ты голосишь, пастушок-дурачок?
-Да так, пою про себя, что я знаю, как заставить бежать волка-богатыря.
- Ну, так расскажи, если знаешь.
- Так дайте мне тот мяч золотой, и я тут же сделаю, что надо.
Хочын Арыг двуликая посмотрела насквозь пастушка.
«Сказать, что пастух, но что-то в нём не то, а с другой стороны - пастушок как пастушок»,- думает Хочын Арыг.
Албынжи во всю старается, пастушком-дурачком прикидывается, чтобы не узнали его.
Хочын Арыг вынимает золотой мячик отдаёт пастушку, говоря:
- Ну вот, на - бери. Только половину я буду держать, а другая половина будет в твоей руке.
- Да как же я смогу вам помочь, держа половину мяча? - сказал так и, незаметно вынув всемогущий ремень, бросил его на всех врагов разом.
И всех скрутил ремнём и стянул их в кучу. Встряхнулся пастушок и обратился снова в Албынжи-богаты- ря. Он взял золотой мяч к себе за пазуху, а тех богатырок мечом луноликим раз за разом поубивал на месте. Затем, повернувшись к своей уведённой силой Хан Чачах сестре, сказал: 

- Ну вот, дорогая сестра, весь свой народ и свои стада возвращайте обратно домой, а я пойду главных врагов сокрушу.
Пошёл он к большому аалу. Там посредине аала стояла каменная юрта. Перед юртой савраска с трёхногой кобылой томились. Албынжи открыл дверь каменной юрты и вошёл туда. Там Хулатай и мать его чудовище Юзют Арыг сидели и наедались. Мать Юзют Арыг, увидев Албынжи, тут же вскочила на ноги и совсем растерялась.
- Ох, дорогой мой сын Албынжи, ты неспроста сюда добрался,- проговорила и прямо шагнула к пришедшему гостю. А Албынжи вынул из кармана ремень и закинул рывком на чудовище. Ремень тут же руки и ноги её скрутил. Албынжи схватил её, выволок на свет. Мать- чудовище Юзют Арыг плачет и умоляет его не убивать её. Но Албынжи и слышать об этом не хотел, взял её за волосы и тут же поволок к берегу моря. Там он привязал к её шее чёрный камень и спустил её на дно моря. Затем вернулся к юрте. Трёхногой кобыле отрубил голову луноликим мечом. Зашёл в юрту, там сидел охмелевший отец Хулатай, ругаясь - куда дели его жену Юзют Арыг. Албынжи накинул ремень на него и тут же выволок во двор. Затем привязал его к хвосту саврасого коня, потащил на вершину Хара сын-хребта. Там закинул его в кипящую смолу. И тут он увидел медную глыбу, в землю вросшую. Подошёл к ней, расшатал её, вытащил из земли, обошёл три круга с ней и поставил верхом вниз обратно в землю.
Затем постоял и возгласил свой победный клич:
- Ну вот, великий морий остался за мной, победа оказалась моей! Все шестьдесят ханств и семьдесят народов пусть возвращаются на свои земли и свободно живут. Врагов сокрушили мы навсегда. 

Все воздают хвалу славному Албынжи. А он в это время поднялся на чёрную скалу и сделал такую надпись на ней: «Пусть навсегда утвердится покой. В ком силы нет, пусть не осмелится идти с кровавой битвой на земли Албынжи».
Выдолбил он эту надпись и, сев на волка-богаты- ря, отправился следом за своим народом. Он догнал их в дороге. И увидел Хан Миргена, обросшего до пояса бородой и свою сестру Хан Чачах, ведущих весь народ на свои земли.
Вскоре он был уже на вершине Кирим Сын-хребта. Ручей тот маленький рекою-морем разлился. Народ расселился по своим старым местам и аалам, стада разбрелись по сочным полям. К народу народ прибывает, к скоту скот присоединяется.
Албынжи увидел свою юрту, там стоял шестикрылый буланый конь. Зашёл богатырь в юрту с костяным бодожком в руках. Жена его Килин Арыг радушно встречает его, кормит мужа самой лучшей едой, самым лучшим питьём поит. Все богатыри вскоре туда собрались: Алтын Теек, Тюн Хара, Хан Мирген, богатырка Хан Хыс. Они гуляют и пируют победу.
Вдруг на вершину Кирим Сын-хребта какой-то лихой конь взбегает и богатырский голос слышится. Удивились богатыри и вышли во двор посмотреть. Увидели Хула- тая-богатыря с бородой до пояса, с побелевшей головой. Он спустился к юрте, сошёл кое-как с коня своего и только успел войти в юрту, как зарыдал-заплакал, горькими слезами залился. Его тут же посадили за стол и угощали его жёны богатырей Хан Хыс и Хан Арыг вместе. Затем он отпустил савраску на волю, положил свой меч в угол юрты и сказал:
- Прожил я жизнь, как богатырь, непутёво.
И поклялся никогда не творить зло и жить праведной жизнью. Да никто пусть не знается с низинной землёй. Богатырь да пусть совершает добро. Так раскаялся богатырь Хулатай за свои недобрые дела.
Албынжи принял покаяние отца и не стал его убивать, чтобы местью ещё большего зла не свершить. Он стал добрым ханом над своим народом. Пеших конём одаривал, бедным на плечи одежду давал. Так он правил народом до старости лет.

 

Источник: https://www.elibrary.ru/download/elibrary_35128392_89562661.pdf

О НЕРОДСТВЕННОСТИ ЕНИСЕЙСКИХ И ТЯНЬ-ШАНЬСКИХ КЫРГЫЗОВ - В.К. Чертыков

 

Барс-бег был правителем государства енисейских кыргызов (конец VII в. – 711 г.). В конце VII в. он принял титул кагана, который был признан за ним правителем Второго Восточнотюркского каганата Капаганкаганом. Барс-кагану в супружество он дал свою племянницу, дочь покойного Ильтерес-кагана. В начале VIII в. Барс-каган проводил антитюркскую политику. К 710 г. он создал мощную антитюркскую коалицию, куда вошли также китайская империя Тан и Тюргешский каганат. События тех лет отражены в памятниках орхонской письменности. В надписи в честь тюркского полководца и государственного деятеля Тоньюкука выбиты такие строки: «Каган табгачский (китайский) был нашим врагом. Каган десяти стрел (тюргешский) был нашим врагом. Но больше всего был нашим врагом кыргызский сильный каган».

Древние тюрки пришли из территории Тувы. Зимой 710/711 г. они преодолели Саянский хребет и неожиданно напали на лагерь кыргызов. Барс-каган пал в сражении в черни Сунга.

По поводу обращения органов государственной власти Киргизской республики с просьбой о содействии в установке памятной стелы Барс-бегу, даем историческую справку о том, являются ли тянь-шаньские кыргызы сопричастными к истории енисейских кыргызов-хакасов в целом, и к Барскагану, в частности.

В древней истории современных тяньшаньских кыргызов есть много «белых пятен». В дооктябрьский и советский периоды высказывалось немало точек зрения на их происхождение. Чтобы как-то прояснить их историю, в 1950-е годы советские историки проводили комплексную археолого-этнографическую экспедицию на территории Киргизской ССР. Археологический отряд возглавлял Л. Р. Кызласов. По результатам исследований в 1959 г. он опубликовал статью «О связях киргизов Енисея и Тянь-Шаня (к вопросу о происхождении киргизского народа)». На основании археологических раскопок учёный пришел к выводу, что никакой взаимосвязи между енисейскими и тянь-шаньскими кыргызами не существует, это разные народы. И свою историю они должны связывать только со своей нынешней территорией [1].

В 1963 г. вышла в свет «История Киргизии», в 1968 г. – «История Киргизской ССР». В этих работах утверждалось, что тянь-шаньские киргизы являются выходцами с Енисея. На Тянь-Шане они смешались с монголами и другими народами, и таким образом сложился современный киргизский народ.

Затем, в 1984 г. вышла «История Киргизской ССР». В этой работе была выдвинута совершенно другая гипотеза. Там утверждалось следующее. Киргизы сформировались из родоплеменных групп местного населения, которые издревле обитали на территории республики. Таким образом, была поддержана точка зрения казахского исследователя XIX в. Чокана Валиханова, который полагал, что переселения киргизов вообще не было. По его мнению, киргизы – не переселившийся, а всегда проживавший на Тянь-Шане народ.

Выяснилось, что дореволюционные и некоторые советские историки искали взаимосвязь между кыргызами из-за случайного совпадения названия этнонимов (как казанские и крымские татары – разные народы, хотя этноним один). Но кыргызами именовали не только население ХакасскоМинусинского края. С XVIII в. русские называли казахов «киргиз-кайсаками», «киргиз-казаками». Современных же кыргызов, чтобы отличать от казахов, называли «кара-киргизами», «дико-каменными киргизами». Киргиз-казаки, несмотря на созвучность названия «киргиз» не стали претендовать на древнюю историю енисейских киргизов-хакасов. У них есть своя история.

По физическому облику и в языковом отношении кыргызы Тянь-Шаня сильно отличаются от хакасов – потомков енисейских кыргызов (по китайской транскрипции – хакас’ы). По языку тянь-шаньские кыргызы близки к южным алтайцам. На этом основании известный исследователь истории и этнографии кыргызов С. М. Абрамзон выдвинул предположение, что некоторые кыргызские племена, возможно и являются выходцами из Алтая.

На сегодняшний день ни один ученый не утверждает о существовании какой-либо исторической связи между енисейскими и тянь-шаньскими киргизами. Историческая наука давно доказала невозможность их отождествления [2, 15-16, 18.] Они – совершенно разные народы.

По этому поводу С. М. Абрамзон писал, что «попытки установления прямолинейной связи между киргизами Тянь-Шаня и Памиро-Алая, с одной стороны, и киргизами Енисея – с другой, основанные главным образом на совпадении имени тех и других, не принесли какого-либо существенного результата, не стали базой для научного решения проблемы происхождения киргизского народа. Однако в ряде работ до недавнего времени этноним «кыргыз» вместе с его носителями рассматривался как нечто перемещающееся в неизменном виде, как во времени, так и в пространстве. К киргизам VII-VIII вв., равно как и к киргизам XVIII-XIX вв., подходили как к однородному этническому коллективу, единой этнической общности».

Совершенно прав В. П. Юдин, когда он пишет: «По-видимому, при объяснении происхождения киргизского народа следует отказаться от стремления следовать за термином, что уже является в основном принятой точкой зрения в отношении казахов». Никто не «перенимал» название «кыргыз», оно лишь постепенно, в, ходе исторического развития, в процессе формирования самого киргизского этноса утверждалось как этническое самоназвание. Совсем не так уж далеко ушло время, когда к самоназванию «кыргыз» обязательно прилагалось название племени, к которому относило себя то или иное лицо».

«Имеющиеся в распоряжении исследователей материалы дают основание предположить, что на территорию современного Киргизстана пришли преимущественно не киргизы, жившие на Енисее, а некоторые, главным образом тюркоязычные, племена, проживавшие ранее в пределах Восточного Притяньшанья, отчасти Прииртышья и Алтая. Для многих из них название «кыргыз» было вначале не этнонимом, а названием того политического союза, к которому они принадлежали» [2, 20-22].

Следует добавить, что у тянь-шаньских кыргызов нет этнических подразделений (племён) с названием «кыргыз». У них нет даже понятия сеок (кровнородственный род). У хакасов-кыргызов имеется род-сеок под названием «кыргыз».

С обретением независимости у кыргызов появилась потребность удревнить свою историю. Это возможно только за счет истории енисейских кыргызов-хакасов. С новой силой кыргызские историки пытаются «переселить» енисейских кыргызов на ТяньШань. Вот что они пишут по этому поводу: «Начиная с XVIII в., ученые высказывали множество предположений о происхождении кыргызов и об их заселении ТяньШаня. Одни уверены, что енисейские кыргызы в XVII-XVIII вв. переселились на ТяньШань. Другие отрицают переселение и утверждают, что современные кыргызы всегда (по крайней мере, со времен усуней) жили на Тянь-Шане, что древние усуни это и есть кыргызы. Третьи считают, что современные кыргызы образовались в результате смешения переселенцев с древними местными племенами» [3, 83].

Следует отметить, что в XVII-XVIII вв. переселения енисейских кыргызов на ТяньШань не было. Об этом писали кыргызские историки А. Арзыматов и А. Абдыкалыков, в 1960-е годы занимавшиеся историей енисейских кыргызов [4, 5].

В XVII-XVIII вв. джунгары (ойраты, калмыки) воевали с тянь-шаньскими кыргызами. Они называли их бурутами (бур, бор – коричневый, тёмно-красный). Буруты и являются ближайшими предками современных кыргызов. Предков же хакасов, живших на Енисее, русские и джунгары называли киргизами. В 1703 г. часть енисейских кыргызов была переселена на территорию Джунгарского ханства. Правитель Джунгарии Цэван-Рабдан расположил уведённых кыргызов и телеутов на границе против упомянутых бурутов. В сражениях с ними погибло много кыргызских и телеутских воинов. Енисейские кыргызы отнюдь не считали бурутов своими соплеменниками (см. приложение).

Не найдя доказательств о переселении кыргызов с Енисея (их просто не существует – В. Ч.), авторы взяли на вооружение ранее отвергнутую исторической наукой гипотезу К. И. Петрова о переселении кыргызов: «В XV в. кыргызы из-за Иртыша перешли на территорию современного Северного Кыргызстана и прочно утвердились на ней» [3, 84].

Не проясняют ситуацию с «переселением» и работы современных кыргызских историков. У Т. А. Акерова енисейские кыргызы уже в монгольский период с необычайной легкостью перемещаются с Енисея на Тянь-Шань: «В это время (в XIII в. – В. Ч.) часть енисейских кыргызов искала защиту у Золотой Орды, а другая часть ушла к Хайду хану на Тянь-Шань». «В XIII–XIV вв. кыргызы переживали период консолидации народа на Тянь-Шане. В Моголистане кыргызские племена смежно проживали с моголами в областях Манглай Субе, в улусах Камар ад-Дина, расположенных на ТяньШане и в Восточном Туркестане» [6]. В связи с этим возникает вопрос: почему кыргызы уходят именно на Тянь-Шань, а не в Казахстан, который находится намного ближе к Енисею?

Если бы енисейские кыргызы пребывали на территории хотя бы Северного Кыргызстана, тогда следы их пребывания (археологические памятники) должны были там остаться. Памятники енисейских кыргызов (захоронения по обряду трупосожжения, предметы быта, вооружение и др.) обнаружены в соседней Тыве, но на территории Кыргызстана поиски подобных памятников успехом не увенчались [7, 95-98].

Таким образом, никакой связи енисейских кыргызов-хакасов с тянь-шаньскими кыргызами не прослеживается. Все малоубедительные гипотезы строятся на основе случайного совпадения термина «кыргыз».

В XVII в. Кыргызская земля («Киргизская землица» русских источников) занимала весьма обширную территорию. На севере её владения доходили до современных городов Ачинска, Красноярска; на правобережье Енисея – до г. Канска; на востоке – до Восточных Саян. Также входила Горная Шория, расположенная на территории нынешней Кемеровской области [8].

По неизвестным нам причинам современные кыргызы стремятся признать своей исторической родиной только небольшую по размерам Хакасию, а не обширные территории Тувы, Красноярского края и Кемеровской области, где прежде также проживали енисейские кыргызы.

По поводу установки памятной стелы возле оз. Алтын-коль на территории Бейского района Республики Хакасия. На самом деле место гибели Барс-бега (Барскагана) точно не установлено. По одним предположением, он погиб в сражении на р. Сон нынешнего Боградского района Республики Хакасия. Современные тянь-шаньские кыргызы никакого отношения к истории енисейских кыргызов не имеют. Обелиски они должны устанавливать на своей исторической родине, в Кыргызстане, и в честь своих героев.

Приложение

«707 году августа в 23 день явился в Кузнецку в приказной избе перед воиводою Осипом Родионовичем Качановым выезжей белый колмык Алагыз сказал вышеписанного де году в юле месяце был он Алагыз в Калмыцкой землице белых калмыков у князцов у Шала Табунова да у Байдоя Коконова брата и до приезду де иво Алагызова нынешнего вышеписанного году по вешнему пути пришел он контайши посланец к вышеписанным князцом Шалу стоварыщи для осмотру земли возможно ли контайше промеж рек Иртыша и Оби со всеми своими улусными людьми кочевать, а другой де посланец приехал при нем Алагызе к ним же Шалу стоварыщи для того что которым калмыком велено по наряду контайшину быть в Урге к него и тот де посланец их калмыкам сказывал да которые калмыки посланы были для алману от него контайши, чтоб они все калмыки ныне вскоре к нему контайше в Ургу не ехали да при нем же де Алагызе прибежали два человека белых калмыков ранены и сказывали де они ему Алагызу Китайского де царства ханов сын да Буштуханов сын да Должилай да Далжи Онбо соединясь за одно контайшину Ургу разорили и многих людей побили. 

И которые де были калмыки и киргизы взяты в Ургу для осторожности от брутов семьсот человек и те де калмыки и киргизы побиты все без остатку, только де ис тех людей прибежали к нему контайше князец белой калмык Матай в тридцати человеках, а ис тех де тридцати человек вышеписанные калмыки два человека от него контайши убежали к вышеписанному князцу Шалу стоварыщи ранены и один де из них умер.

А они де князцы Шал стоварыщи посылают из своих улусов для осторожности от брутов своих белых калмыков в перемену по месячно на причинные места от приходу брутов по триста человек и живут велми опасно да они ж де белые калмыки Шал стоварыщи с своими улусными людьми помышляют послать в государские русские городы посланцов своих, чтоб выехать им на государево имя и быть под иво великого государя рукою».

(Российский государственный архив древних актов. Ф. 214. Сибирский приказ. Оп. 5. Ед. хр. №1008. Л. 19-20)

Источник: Древности Сибири и Центральной Азии. Сборник научных трудов, посвященный юбилею В.И. Соенова. Горно-Алтайск: ГАГУ, 2014. № 7(19). 256 с. C. 182-194

ОСОБЕННОСТИ РАСПОЛОЖЕНИЯ ИНВЕНТАРЯ В ПОГРЕБЕНИЯХ РАННЕСРЕДНЕВЕКОВЫХ ТЮРОК АЛТАЕ-САЯНСКОГО РЕГИОНА - Серегин Николай Николаевич

Традиции расположения предметов сопроводительного инвентаря в могиле являются важным показателем погребального обряда обществ древности и средневековья. Изучение данного элемента ритуала позволяет рассматривать вопросы, связанные с местом конкретных вещей в представлениях людей, реконструировать особенности использования изделий, определять специфику этнографического облика умерших и т.д. В настоящей работе рассмотрены традиции размещения предметов сопроводительного инвентаря в захоронениях раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона (2-я половина V - XI вв. н.э.).

Особенности реализации обозначенного элемента обряда рассматриваются на материалах более 300 раскопанных погребений на территории Алтая, Тувы и Минусинской котловины. Многие памятники раннесредневековых тюрок ограблены или разрушены, результаты полевых исследований на ряде комплексов опубликованы лишь частично. Поэтому количество случаев достоверной фиксации места расположения предметов различно для конкретных категорий изделий. Вместе с тем, имеющейся информации оказалось достаточно для выявления основных традиций, существовавших у номадов раннего средневековья (рис. 1—4).

Показателем мужских погребений раннесредневековых тюрок являлось вооружение. Одним из наиболее распространенных предметов в рамках обозначенной категории находок был лук, представленный в захоронениях Алтае-Саянского региона 2-й половины I тыс. н.э. роговыми накладками. Место их размещения зафиксировано для 49 могил. Судя по выявленным тенденциям, лук чаще всего был расположен справа от умершего человека, либо на правой части скелета - 31 случай (63,26%) (рис. 1). Слева рассматриваемый предмет вооружения помещен только в 10 (20,4%) могилах. Кроме того, отмечено его расположение сверху, на умершем человеке - 5 (10,2%) (рис. 2), а также на костяке лошади - 3 (6,12%) (рис. 3). Интересно, что последняя из отмеченных ситуаций зафиксирована только в материалах раскопок на могильнике Белый Яр-11 в Минусинской котловине [Поселянин А.И., Киргинеков Э.Н., Тараканов В.В., 1999, с. 89-90, 94]. Вероятно, это отражает локальные традиции ритуала, характерные для племен, оставивших некрополь. Судя по расположению лука, он мог быть приторочен к седлу лошади.

Нередко рядом с роговыми накладками находились сохранившиеся остатки берестяного колчана. Точное его расположение отмечено в ходе исследований 51 погребения раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона. Так же, как и лук, колчан чаще всего был помещен справа от умершего человека, либо на правой части скелета - 26 случаев (50,98%) (рис. 1). Слева от погребенного рассматриваемый предмет воинского снаряжения располагался в И (21,56%) могилах. Столь же часто колчан находился сверху, на груди умершего воина (рис. 2). В одном случае он был помещен «в ногах» погребенного. Наконец, дважды отмечена традиция, связанная с помещением колчана в районе седла лошади (рис. 3). Так же, как и при рассмотрении традиций расположения лука, данная ситуация зафиксирована только на памятнике Белый Яр-11 [Поселянин А.И., Киргинеков Э.Н., Тараканов В.В., 1999, с. 90, 94].

Гораздо менее распространенной группой находок было клинковое оружие. Расположение меча в погребении зафиксировано в 10 случаях. Преобладающим являлось помещение таких предметов слева от человека или на левой части скелета - 7 (70%). Судя по всему, это отражает традиционный способ ношения «под правую руку». При этом в ряде случаев меч находился не в районе пояса умершего человека, а был положен рядом (рис. 2). В двух захоронениях раннесредневековых тюрок зафиксировано помещение рассматриваемого изделия справа от погребенного, и однажды - сверху, на скелете. Другие тенденции отмечены для кинжалов, место расположения которых зафиксировано в 6 могилах. Чаще всего такие предметы вооружения находились справа на поясе умершего человека - 3 (50%) случая. Однажды кинжал был помещен слева. Интерес представляет зафиксированное дважды обнаружение рассматриваемого оружия у черепа погребенного. Вероятно, это связано с расположением кинжалов рядом с жертвенной пищей. Отметим, что последняя из описанных ситуаций зафиксирована при исследовании погребений, которые по ряду признаков (наличие зеркала, пряслица, гребня и др.) отличаются от «стандартных» мужских захоронений и, возможно, принадлежат женщинам. Дополнительным подтверждением этому является расположение кинжалов, отражающее использование данных предметов не в качестве оружия, а скорее как бытовых предметов.

Менее очевидны тенденции расположения в могиле таких предметов вооружения и воинского снаряжения, как боевой топор, копье и доспех. В первых двух случаях основной причиной, ограничивающей возможность выявления каких-либо тенденций в рассматриваемом компоненте ритуальной практики, является редкость обозначенных находок. Что касается фрагментов доспеха, то они зафиксированы, за единственным исключением [Кубарев Г.В., 2002], в кенотафах, а также в «поминальных» оградках и «ритуальных» курганах [Серегин Н.Н., 2008, с. 148; 2010, с. 81; Тишкин А.А., Серегин Н.Н., 2013, с. 78]. Не исключено, что в «пустых» могилах раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона части защитного снаряжения являлись своего рода «заменой» отсутствовавшего человека, тело которого по различным причинам не могло быть захоронено.

Весьма многочисленной категорией находок в погребениях раннесредневековых тюрок являются орудия труда и предметы быта. Наиболее представительной группой таких изделий были ножи, место расположения которых отмечено при исследовании 68 могил. Нож помещался, главным образом, в районе пояса либо в руке умершего человека - 53 случая (77,94%) (рис. 1; 3). Другая традиция размещения обозначенных изделий косвенно подтверждает высказанные выше предположения по поводу нетипичного места нахождения кинжалов в некоторых погребениях. В 8 (11,76%) могилах нож располагался в районе черепа человека, здесь же была положена жертвенная пища. Нередко остатки тризны помещены «в ногах» погребенного человека. Именно здесь в трех захоронениях обнаружен и нож. Кроме того, зафиксированы единичные случаи расположения указанной группы изделий у плеча умершего человека и на костяке сопровождавшей его лошади.

Другим распространенным универсальным орудием труда в раннем средневековье было тесло. Место расположения таких предметов в погребениях раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона определено в 34 случаях. Чаще всего обозначенные изделия найдены на костяке лошади, в районе спины животного - 19 (55,88%) погребений (рис. 3). Судя по всему зафиксированная в ходе раскопок ситуация отражает то, что тесло находилось в переметной сумке, либо было приторочено к седлу. Другим вполне объяснимым вариантом было расположение рассматриваемого орудия труда в районе пояса умершего человека - 9 (26,47%) случаев. Менее однозначной представляется интерпретация достаточно четко выделяющейся традиции помещения тесла у головы погребенного, отмеченной в 5 (14,7%) могилах. Кроме того, однажды указанный предмет находился «в ногах» человека.

К орудиям труда традиционно относятся пряслица, обнаруженные почти исключительно в женских погребениях раннесредневековых тюрок. Обратим внимание на то, что вопрос о функциональном назначении таких предметов не однозначен. Большинством исследователей небольшие керамические или каменные диски с отверстиями рассматриваются как принадлежности ткацкого производства [Кубарев Г.В., 2005, с. 77-78], что подтверждает обнаружение в одном из погребений 2-й половины I тыс. н.э. на территории Тянь-Шаня пряслица, надетого на деревянное веретено [Табалдиев К.Ш., Худяков Ю.С., 1999, с. 62]. Вместе с тем, высказывались и другие варианты их интерпретации. А.А. Гаврилова [1965, с. 61] обозначила одну из таких находок как застежку от сумки. В.А. Могильников [1990, с. 156] не исключил оба представленных выше объяснения, однако также склонился в пользу рассмотрения пряслиц в качестве застежек. Оригинальное предположение об использовании данной категории изделий сделала Б.Б. Овчинникова [1990, с. 61]. Исследовательница, указав на известные ей этнографические параллели, посчитала, что пряслица могли использоваться для игры с лошадью. Д.Г. Савинов [1994, с. 149], рассматривая материалы раскопок женского погребения на памятнике Бертек-34, предположил, что в некоторых случаях керамические или каменные диски из памятников раннесредневековых тюрок являлись частью височных украшений.

Дополнительная информация о назначении рассматриваемых изделий может быть получена при рассмотрении традиций их расположения в могиле. Из отмеченных 9 случаев фиксации пряслиц в тюркских погребениях, в 5 захоронениях (55,5%) они были помещены на костяке лошади, почти всегда в районе седла. Данный вариант нахождения предметов свидетельствует либо об их использовании в качестве застежки седельной сумки, либо о хранении пряслиц в ней. Другая традиция связана с расположением изделий у головы умершего человека (33,3%), что косвенно подтверждает возможность их использования как составной части украшений. В одном погребении пряслице найдено у ног умершего человека. Такое же расположение рассматриваемых изделий отмечено в ходе раскопок женского захоронения раннего средневековья на территории Монголии [Худяков Ю.С., Турбат Ц., 1999, с. 84-85].

Другим маркером женских погребений раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона являлись костяные игольники. Назначение таких предметов не вызывает вопросов, так как в ряде случаев в них обнаружены остатки железных иголок [Длужневская Г.В., 2000, с. 180; Кубарев Г.В., 2005, с. 371]. Устойчивой традицией расположения указанных изделий, место нахождения которых отмечено в 5 могилах, являлось их помещение у правого бока умершей, между ребрами и локтем — 4 случая. Только однажды игольник находился за головой погребенного человека. Последняя ситуация является наиболее характерной закономерностью в расположении гребней и металлических зеркал, также чаще всего маркирующих женские захоронения раннесредневековых тюрок. Место нахождения костяных или роговых гребней отмечено при исследовании 9 могил. В 5 случаях изделие помещено в районе головы умершего человека (рис. 4), трижды - на поясе, и в одном погребении было зафиксировано у его ног. Точно такие же тенденции отмечены для металлических зеркал (12 экземпляров), нередко располагавшихся рядом с гребнем в одной сумочке-футляре (рис. 3). У головы умершего указанное изделие находилось в 5 могилах, в районе пояса погребенного зафиксировано в 4 случаях, дважды было помещено у ног человека и в одном захоронении - на костяке лошади. Отмеченные закономерности могут быть объяснены с точки зрения использования рассматриваемых предметов в повседневной жизни или с учетом специфики мировоззренческих представлений номадов. Помещение зеркал в радоне пояса погребенного человека, по всей видимости, было обусловлено тем, что они носились в поясной сумочке-футляре. Не исключено, что фрагменты изделий подвешивались прямо на пояс [Руденко К.А., 2004, с. 126]. Менее однозначной является интерпретация частого расположения изделий у головы умершего человека. Объяснение такой традиции может быть связано с непосредственной утилитарной функцией зеркала, которое помещалось рядом с головой, чтобы умерший мог «смотреться» в него [Худяков Ю.С., 2001, с. 95, 98]. Другое объяснение следует искать в наличии определенных представлений, связанных с этой частью тела. Особое отношение к голове человека возникло в древности [Медникова М.Б., 2004, с. 40] и имело различное проявление. Возможно, некоторые специфические элементы ритуала, зафиксированные при исследовании ряда погребений эпохи средневековья в Южной Сибири, могут быть объяснены именно с этой точки зрения [Молодин В.И., Новиков А.В., Соловьев А.И., 2003, с. 78-79].

Отметим, что зафиксированные традиции расположения металлических зеркал характерны не только для раннесредневековых кочевников Алтае-Саянского региона, но также получили широкое распространение в обрядовой практике многих обществ в широких территориальных и хронологических рамках [Тишкин А.А., Серегин Н.Н., 2011, с. 111—115]. В контексте объяснения обозначенных наблюдений определенный интерес представляют сведения о специфике использования металлических зеркал в обряде жителей Поднебесной империи - регионе, с которым связано происхождение большинства рассматриваемых находок из памятников номадов рассматриваемой общности. В древних и средневековых погребениях Китая такие изделия часто фиксируются среди других предметов сопроводительного инвентаря [Масумото Т., 2005, с. 302]. Имеются сведения о том, что в китайском обществе был распространен обычай подвешивания зеркала над изголовьем кровати для того, чтобы отогнать нечистую силу [Маракуев А.В., 1947, с. 169]. Закономерен вопрос о степени проникновения культурных традиций южных соседей в среду кочевников. С одной стороны, очевидно, что комплексы мировоззренческих представлений номадов и жителей Поднебесной империи различались коренным образом, что усугублялось сложными политическими отношениями. В то же время постоянные контакты элитных слоев общества скотоводов с китайскими дипломатами, торговцами и чиновниками не проходили бесследно. К примеру, вполне возможно, что некоторые орнаментальные сюжеты китайских зеркал могли восприниматься либо переосмысливаться кочевниками. Не лишенным оснований представляется предположение о том, что номады выбирали для подделки типы зеркал с определенными, более понятными им изображениями [Лубо-Лесниченко Е.И., 1975, с. 23]. В период раннего средневековья этому могло способствовать упрощение символики танских зеркал, которая стала менее каноничной и более доступной для некитайских народов [Масумото Т., 2005, с. 301]. Таким образом, можно рассматривать предположение о восприятии номадами традиций в размещении зеркал в погребении. Добавим, что факт заимствования элитными слоями номадов отдельных черт обряда жителей Поднебесной империи подтверждается материалами погребальных и поминальных комплексов кочевников «гунно-сарматского» и тюркского периодов [Худяков Ю.С., 2002, с. 148; Филиппова И.В., 2005, с. 19].

Другим предметом китайского импорта, зафиксированным в погребениях раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона, являются монеты. Бытование таких изделий в среде кочевников если и было связано с использованием их как эквивалента стоимости [Щербак А.М., 1960, с. 139-141], то, безусловно, только этим не ограничивалось. Не лишенным оснований представляется утверждение о том, что китайские монеты могли носиться как амулеты [Басова Н.В., Кузнецов Н.А., 2005, с. 135]. Свидетельством изменения первоначальных функций изделий можно считать благожелательные надписи на отдельных экземплярах [Добродомов И.Г., 1980; Кляшторный С.Г., 2006, с. 117]. Кроме того, существует предположение, что китайские монеты использовались для украшения одежды в качестве нашивных блях, являлись частью ожерелий, подвесок, входили в состав наборного пояса и др. [Троицкая Т.Н., Новиков А.В., 1998, с. 30; Камышев А.М., 1999, с. 59; Масумото Т., 2001, с. 52; Филиппова И.В., 2005, с. 15]. С другой стороны, во всех случаях, когда определено расположение рассматриваемых изделий в могилах раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона и Монголии, они находились в районе пояса умершего человека. Вероятно, данная ситуация отражает ношение монет в поясной сумочке, остатки которой сохранились в некоторых погребениях [Овчинникова Б.Б., 1982, с. 213; Савинов Д.Г., Павлов П.Г., Паульс Е.Д., 1988, с. 96]. Только в одном захоронении такая находка была помещена в районе черепа покойного.

Наиболее многочисленной группой находок из Поднебесной империи, обнаруженных в памятниках раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона и сопредельных территорий, были шелковые изделия. Широкое распространение шелка в среде кочевников определялось несколькими обстоятельствами. Безусловно, важной была эстетическая составляющая. Одежда из орнаментированных шелковых тканей демонстрировала определенное положение человека в обществе. Не меньшее значение имели гигиенические свойства рассматриваемого материала [Доде З.В., 2006, с. 164-166]. Очевидно, изделия из шелка стали неотъемлемой частью материальной культуры номадов, что отразилось в их использовании не только в быту, но и в погребальном обряде. Остатки шелковых тканей зафиксированы в 50 захоронениях раннесредневековых тюрок. Не исключено, что такие предметы присутствовали в большем количестве могил, однако по различным причинам не сохранились. Отметим, что далеко не во всех случаях авторами раскопок приведено описание таких находок, еще более редко они сопровождаются иллюстрациями. Тем не менее, имеющаяся информация позволяет сделать ряд выводов о специфике использования шелка в обрядовой практике рассматриваемой общности номадов.

Из этнографических материалов известно, что кочевники исследуемого региона зачастую хоронили умершего в той одежде, что человек носил при жизни [Дьяконова В.П., 1975, с. 49-50]. Вероятно, такая ситуация демонстрируется и результатами исследования погребальных памятников раннесредневековых тюрок. Именно частями одежды представлена большая часть шелка из захоронений. В погребениях кочевников 2-й половины I тыс. н.э. ткань сохранилась достаточно фрагментарно. Вместе с тем, характер расположения и степень концентрации шелка на костяке умершего человека позволяют в ряде случаев определить вид одежды. Чаще всего на погребенном зафиксированы остатки шелкового халата или кафтана [Лубо-Лесниченко Е.И., Трифонов Ю.И., 1989, с. 407; Худяков Ю.С., Кочеев В.А., 1997, с. 12; Кубарев Г.В., 2005, с. 28-29], в некоторых случаях утепленного войлоком [Вайнштейн С.И., 1958, с. 218; Кубарев Г.В., 2005, с. 27]. Встречена и меховая одежда в виде шубы, покрытой шелком [Могильников В.А., 1997, с. 201; Кубарев Г.В., 2005, с. 29]. Интерес представляют находки шелковых лент [Грач А.Д., 1968, с. 106; Вайнштейн С.И., 1954, с. 148], одна из которых, вероятно, использовалась для фиксации волос. В погребении раннего средневековья, исследованном в Казахстане, встречены остатки шелкового пояса [Кадырбаев М.К., 1959, с. 184, рис. 20а].

В некоторых захоронениях раннесредневековых тюрок, судя по имеющимся материалам, находилось несколько видов одежды. Остатки кафтана и двух рубах обнаружены в погребении на могильнике Монгун-Тайга в Туве. Реставрация этих тканей показала, что фрагменты шелковых одежд были свернуты и положены на грудь умершего [Грач А.Д., 1958, с. 29]. Похожая ситуация зафиксирована при исследовании одного из погребений могильника Катанда-Ш на Алтае, где свернутая одежда из шелка находилась в сумке рядом с человеком [Мамадаков Ю.Т., Горбунов В.В., 1997, с. 117]. Из этнографии тувинцев известно, что в погребение нередко помещалась «дополнительная» одежда, которая может пригодиться умершему человеку в загробном мире [Дьяконова В.П., 1975, с. 50].

Характер расположения шелка на умерших позволяет предположить, что в некоторых случаях ткешь использовалась как покрывало или погребальный сгшан [Грач А.Д., 1960, с. 127]. Похожая ситуация встречена в ходе раскопок одного из раннесредневековых захоронений Лесостепного Алтая [Горбунов В.В., Тишкин А.А., 2003, с. 284-286]. Возможно, более поздним проявлением данной традиции является зафиксированный у тувинцев обряд, согласно которому тело умершего человека заворачивали в войлок, а на лицо ему клали шелковый платок [Дьяконова В.П., 1975, с. 49].

Другим вариантом использовгшия китайского шелка в погребальном обряде раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона было создание из ткани специальных кукол, «заменявших» человека в кенотафах. Известно три тгпсих захоронения, раскопанных на памятниках Алтая и Тувы [Грач А.Д., 1960, с. 137, 141; Кубарев Г.В., 2005, с. 374]. Сооружение кенотафов кочевниками рассматриваемой общности предполагало соблюдение всех норм обрядности - наличие погребальной камеры, инвентаря и сопроводительного захоронения лошади. Отличием является только отсутствие умершего человека в силу невозможности, по различным причинам (к примеру, в результате гибели в дальнем военном походе), похоронить его на родине [Серегин Н.Н., 2008]. Очевидно, ткань на куклах, обнаруженных в кенотафах на месте предполагаемого человека, символизировала шелковые одежды.

Интересными находками в погребениях раннесредневековых тюрок являются небольшие шелковые мешочки. Судя по расположению в могиле, чаще всего они носились на поясе [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, с. 105; Вайнштейн С.И., 1966, с. 302-304], либо в кожаной сумочке [Овчинникова Б.Б., 1982, с. 213-214; Кубарев Г.В., 2005, с. 371, 376]. Кроме того, зафиксировано помещение рассматриваемых предметов на груди человека [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, с. ИЗ], а также в специальном тайнике [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, с. 114]. В ряде случаев в шелковых мешочках находились предметы, связанные, вероятно, с определенными культовыми представлениями. Особое внимание обращают на себя находки человеческих зубов [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, с. 105; Евтюхова Л.А., 1957, с. 210; Вайнштейн С.И., 1966, с. 302-304]. По мнению Л.Р. Кызласова [1969, с. 22] это были амулеты, помогавшие от зубной боли. С одной стороны, данная интерпретация выглядит вполне логичной. Вместе с тем, имеются основания для предположения о более сложных представлениях, реализованных в данном элементе погребального ритуала раннесредневековых тюрок. Так, уже в верхнем палеолите фиксируется использование человеческих зубов в качестве амулетов [Медникова М.Б., 2004, с. 127]. Суеверия, связанные с необходимостью сохранять зубы и оберегать их от какого-либо негативного воздействия, известны у многих традиционных обществ [Фрэзер Д., 1986, с. 43—44]. Не исключено, что похожие представления имелись и у кочевников Центральной Азии. Их универсальный характер подтверждается находками человеческих зубов в шелковых, кожаных или войлочных мешочках, сделанными при исследовании погребений номадов рассматриваемого региона различных хронологических периодов от раннего железного века до монгольского времени [Кубарев В.Д., 1984, с. 43; Войтов В.Е., 1990, с. 140; Полосьмак Н.В., 2001, с. 74; и др.].

Среди других своеобразных находок, обнаруженных в шелковых мешочках, отметим туго свернутую шелковую ленту, свернутый в кольцо конский волос, небольшие камни, косточка миндаля, рыбьи позвонки, а также различные изделия неизвестного назначения, главным образом, деревянные и костяные предметы. По мнению некоторых исследователей, эти вещи носили ритуальный или магический характер и могли являться своего рода оберегами [Овчинникова Б.Б., 1982, с. 213-214; 1990, с. 38; Кубарев Г.В., 2005, с. 58-59]. В одном из шелковых мешочков находились китайские монеты [Евтюхова Л.А., 1957, с. 212], особенности использования которых кочевниками Центральной Азии рассмотрены выше. Не исключено, что ритуальное назначение имела шелковая полоска с 75 узелками, встреченная в исследованном кенотафе тюркской культуры [Грач А.Д., 1960, с. 127].

Помимо мешочков с предметами, предположительно связанными с определенными культовыми действиями, в погребениях раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона и сопредельных территорий зафиксированы шелковые сумочки-футляры, имевшие вполне понятное функциональное назначение. В них находились металлические зеркала, а также роговые или деревянные гребни [Евтюхова Л.А., 1957, с. 210; Грач А.Д., 1958, с. 21]. Наконец, в одном из захоронений Монголии были найдены остатки кожаного чепрака для лошади, украшенного большим фрагментом орнаментированной шелковой ткани [Евтюхова Л.А., 1957, с. 213].

Достаточно редким элементом материальной культуры раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона, судя по результатам раскопок погребальных комплексов, были керамические сосуды. Расположение таких изделий в могиле отмечено в 29 случаях. Доминирующей традицией было помещение керамических сосудов у головы умершего человека - 24 (82,75%) погребения (рис. 3). Отметим, что обозначенная закономерность характерна не только для памятников Минусинской котловины, где использование таких изделий в обрядовой практике получило наибольшее распространение, но и для захоронений Алтая и Тувы. Некоторые отклонения отмечены только в ходе раскопок захоронений тюркской культуры на уже упомянутом некрополе Белый Яр-II [Поселянин А.И., Киргинеков Э.Н., Тараканов В.В., 1999], в ряде могил которого рассматриваемые находки были помещены у черепа лошади, а также сбоку или в районе ног умершего человека. Преобладающая традиция в размещении керамической посуды в могиле отражает также специфику расположения металлических сосудов. Во всех зафиксированных 5 случаях такие изделия находились в районе головы погребенного (рис. 4). Очевидно, представления, связанные с использованием керамических и металлических сосудов в обрядовой практике раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона, были идентичны, а отличия в материале отражают особенности социального статуса покойного при жизни. Противоположная тенденция характерна для расположения в могиле еще более редких «престижных» для кочевников предметов - железных котлов. Такое изделие только однажды зафиксировано за головой человека, а во всех остальных случаях (3 захоронения) находилось «в ногах» погребенного.

В ходе анализа материалов раскопок погребений раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона были выделены группы находок, расположение которых в могиле отражает их традиционное использование покойным при жизни. Так, остатки наборного пояса находились поверх тазовых костей умершего человека (рис. 1), а серьги - около черепа. Типичным является расположение предметов конского снаряжения на костяке лошади (рис. 1—4). Вместе с тем, для обозначенных категорий изделий отмечены и нестандартные ситуации, изучение которых позволяет рассматривать некоторые специфичные формы обряда номадов. К примеру, в одной из женских могил наборный пояс находился в районе черепа умершей [Гаврилова А.А., 1965, с. 61]. В захоронении ребенка, исследованном на некрополе Монгун-Тайга [Грач А.Д., I960, с. 32], такое изделие было положено в стороне, сбоку от человека. При рассмотрении возможностей интерпретации отмеченных ситуаций следует учитывать то, что наборный пояс являлся маркером мужских погребений раннесредневековых тюрок. Помещение такого изделия в захоронение женщины или ребенка являлось нетипичным. Поэтому нестандартное расположение пояса, судя по всему, объясняется тем, что находка не использовалась покойным при жизни, а являлась своего рода подношением. Правдоподобным выглядит предположение о том, что такие вещи помещались в могилу для последующей передачи ранее умершему владельцу [Нестеров С.П., 1999, с. 97]. Подтверждение данной интерпретации находим в этнографических материалах. Известно, что у многих кочевых народов Алтае-Саянского региона существовали представления о встрече родственников в загробном мире. Поэтому, к примеру, в ряде случаев в могилу вдовы клали кисет, предназначенный для передачи ее мужу [Дьяконова В.П., 1975, с. 23, 44—45, 130-131]. Вероятно, похожие традиции были и у раннесредневековых тюрок.

Нестандартные варианты расположения предметов конского снаряжения характерны, главным образом, для «одиночных» погребений (без сопроводительного захоронения лошади) [Серегин Н.Н., 2013]. В таких могилах указанные изделия в большинстве случаев обнаружены у ног умершего [Гаврилова А.А., 1965, табл. IX; Вайнштейн С.И., 1966, рис. 28; Грач А.Д., 1968, рис. 49; Худяков Ю.С., Борисенко А.Ю., 1997, рис. 1; Кирюшин Ю.Ф. и др., 1998, рис. 2 - 1; Трифонов Ю.И., 2000, рис. 1]. В двух «одиночных» погребениях удила и украшения конского снаряжения были положены за головой покойного [Вайнштейн С.И., 1966, рис. 28; Кирюшин Ю.Ф. и др., 1998, рис. 2 - 1]. Отмеченные ситуации зафиксированы и в «обычных» захоронениях раннесредневековых тюрок [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, с. ИЗ; Могильников В.А., 1990, с. 147; 1997, с. 203; Кубарев Г.В., 2005, табл. 87]. Случаи нестандартного расположения предметов конского снаряжения, зафиксированные в погребениях кочевников Алтас-Саянскою региона 2-й половины I тыс. н.э. имеют многочисленные аналогии в памятниках позднего средневековья и этнографического времени на рассматриваемой территории [Дьяконова В.П., 1975, с. 23; Тощакова Е.М., 1978, с. 144, 146; Борисенко А.Ю., Худяков Ю.С., 2003, с. 16, 25, 34-35].

Итак, рассмотрение основных традиций расположения сопроводительного инвентаря в погребениях раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона позволило прийти к заключению о том, что в большинстве случаев местонахождение изделий отражает особенности их использования и ношения умершим человеком при жизни. Это подтверждается выявленными тенденциями в размещении большинства предметов вооружения, конского снаряжения, костюма, украшений, орудий труда. В материалах захоронений нашли отражение также некоторые представления кочевников о роли вещей в погребальном ритуале. Это иллюстрируется особенностями места в могиле таких предметов, как зеркала, гребни, керамические и металлические сосуды. Вероятно, в ряде случаев нестандартное расположения некоторых изделий демонстрирует специфику мировоззренческих представлений раннесредневековых тюрок, связанных с использованием вещей в загробном мире, возможной их передачей настоящему владельцу и др. Некоторые ситуации отражают своеобразие традиций погребального обряда, характерных для локальных групп номадов.

Источник: Древности Сибири и Центральной Азии. Сборник научных трудов, посвященный юбилею В.И. Соенова. Горно-Алтайск: ГАГУ, 2014. № 7(19). 256 с. C. 175-181 

РУНИЧЕСКИЕ НАДПИСИ КАРА-БООМА - Комдошев Батыр Кутусович

Памятники тюркского рунического письма VIII-X вв. к настоящему времени представляют собой особо ценное в филологическом и историческом отношении наследие тюркоязычного мира. Из всех южносибирских рунических памятников алтайские письмена являются на сегодняшний день наименее изученными в историческом и лингвистическом плане и вызывают наиболее жаркие дискуссии среди рунологов и тюркологов [Тыбыкова JI.II, Невская И.А, Эрдал М., 2012, с. 3].

История изучения средневековых тюркских рунических памятников Горного Алтая насчитывает почти двести лет. В 1818 г. Г.И. Спасский нашел первую алтайскую надпись на реке Чарыш. С тех пор здесь ведется поиск и изучение эпиграфических памятников. Известный исследователь рунических памятников И.Л. Кызласов отметил, что изучение надписей происходило неравномерно и выделил три условных этапа: первый - конец 40х - начало 60-х гг. XX в., второй - 60-е - 80-е гг., третий - начался в 90-х гг. и продолжается по сей день [Кызласов И.Л., 2002, с. 118].

К началу 90-х годов XX века стало очевидно, что Алтай, как регион широкого распространения памятников письменности встает в один ряд с Хакасией, Тувой и Монголией [Тыбыкова Л.Н., Невская И.А., Эрдал М., 2012, с. 13]. Усилиями археологов в предшествующий период были открыты три крупных центра сосредоточения письменных средневековых памятников. Это, прежде всего, знаменитая скала Ялбак-Т^ (Калбак-Таш) в Онгу-дайском районе Республики Алтай — крупнейший памятник в России, насчитывающий 31 строку древнего письма. Два других пункта - это Бичикту-Боом и Мендур-Союсон.

Полевые работы последних лет по поиску, фиксации эпиграфических памятников Горного Алтая выявили ряд закономерностей, характерный для данного региона - здесь сейчас известно три вида надписей. Это, прежде всего, наскальные надписи, нанесенные, как правило, у основания скал. Они обычно носят интимный, тайный характер, отнесены к IX-X вв. Второй вид - надписи на стелах. Это, несомненно, эпитафии, которые появились в Горном Алтае под влиянием традиции населения Тувы и Хакасии в IX-X вв., третий вид надписей — это надписи на предметах [Кочеев В.А., 2006, с. 4].

В начальный период истории Тюркского каганата, не позднее первой половины VII века, на основе согдийского письма, дополненного несколькими знаками, сходными с древнетюркскими тамгами (родовыми символами), в тюркской среде возникло новое письмо [Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г., 2005, с. 160]. Оно состояло из 38 не сливавшихся между собою на письме знаков, геометризованных очертаний и, в отличие от согдийского письма, было хорошо приспособлено для фиксации на дереве или камне (процарапыванием и резьбой). Новая письменность очень точно передавала фонетические особенности тюркского языка. Так, большая часть знаков имела два варианта написания в зависимости от того, с каким гласным этот согласный употребляется,- мягким или твердым. В отличие от согдийского, это письмо позволяло ясно различать между собой знаки (в согдийском многие знаки писались сходно) и было значительно проще в употреблении и заучивании [tw же, с. 161].

Рунические надписи Горного Алтая исследовали многие ученые, среди которых можно выделить Н.А. Баскакова, Д.Д. Васильева, С.Г. Кляшторного, И.Л. Кызласова, В.А. Кочеева, В.Д. Кубарева, Г.В. Кубарева, Е.П. Маточкина, В.М. Наделяева, И.А. Невскую, К. Сейдакматова, Л.Н. Тыбыкову, Е.Е. Ямаеву, внесших значительный вклад в изучение древнетюркской эпиграфики [Тыбыкова Л.Н., Невская И.А., Эрдал М., 2012, с. 3].

В июне 2013 года Б.К. Комдошев сообщил А.М. Борбошеву об обнаружении им возможных руноподобных надписей в урочище Кара-Боом близ с. Кайырлык Онгудайского района Республики Алтай (рис. 1). В том же месяце скала с надписями была исследована. Надписи оказались на скальной гряде, где находится известная надпись Кара-Боом (Семи-сарт), обнаруженная Е.Е. Ямаевой в 1996 году (рис. 3). Надпись находится «в урочище Семи-сарт, у скалы Кара-Боом, где располагается палеолитическая стоянка, в 4 км к юго-западу от с. Ело» - как указывается в Своде древнетюркских рунических памятников Горного Алтая В.А. Кочеева (рис. 2). Местоположению надписей сопутствуют петроглифы и чашечные углубления. Петроглифы Кара-Боома изучались в свое время Л.С. Марсадоловым [2001, с. 18].

Также нами было проведено обследование и копирование надписей. После анализа надписей, в сентябре, затем в октябре этого же года надписи были обследованы и скопированы повторно. Для удобства изучения надписей специалистами, по конкордансу авторов «Каталога древнетюркских рунических памятников Горного Алтая» Л.Н. Ты-быковой, И.А. Невской, М. Эрдала, мы присвоили последующие логические номера этим памятникам - Кара-Боом II Кара-Боом III. 

Пользуясь случаем, посредством этой статьи выражаем сердечную благодарность научным сотрудникам отделения тюркологии гуманитарного факультета Кыргызко-Турецкого университета «Манас» Негизбеку Шабданалиеву и доктору (PhD) Нурдину У сееву, оказавшим нам помощь при прочтении и переводе надписей.

Надпись Кара-Боом II находится у самой обочины дороги, ведущей в с. Ело, на скальном экране желто-зеленого цвета, размером 24,4 см на 150 см. Расположен на высоте 98 см от земли. Надпись вертикальная, состоит из 6 знаков, длина надписи 27,3 см, ширина варьируется от 8,8 до 4,7 см. При первоначальном обследовании 24.09.2013 было выявлено 5 знаков, затем, при повторном обследовании памятника, удалось скопировать все 6 знаков этой надписи (рис. 4). Причиной повторных исследований является то, что надписи выполнены очень тонкими, еле заметными бороздками.

Запись текста рунами: 
Транслитерация: r2 t1 ï s2 g1 r1
Транскрипция: (e)r (a)tï s(a)g(ï)r
Прочтение: Эр аты Сагыр
Перевод: Его геройское имя−Сагыр.

В Горном Алтае встречаются подобные надписи, где упоминаются «мужские, геройские, богатырские» имена. Для примера можно привести надписи Адыр-Кайа: «Эр аты - Ай-Бегеч-Эр. Его мужское имя - Ай-бсгсч-    [Тыбыкова Л.Н., Невская И.А., Эрдал М., 2012, с. 53], Капбак-Таш ХШ: «Эр аты - Эл Йеген. Его богатырское имя - Эль Йеген» |там же, с. 80], Талду-Лйры: «Эр аты - Ок Ай. - Его геройское имя - Ок Ай (Стрела Месяц)» (тоже, с. 125].

В древнетюркском словаре для слова «сагыр» есть два значения: первое - «сосуд для приготовления напитков», второе - «облава, облавная охота» [ДТС, с. 480-481]. Второе значение этого слова, по-нашему мнению, более подходит для собственного мужского имени. До сих пор в некоторых районах Горного Алтая, в разговорной речи местных, автохтонных жителей сохранился подобный глагол — «сагыртып», что значит заниматься загонной охотой.

Надпись Кара-Боом III находится примерно в 6 м выше по гряде от надписи Кара-Боом (Семисарт), на противоположной стороне скальной гряды. Располагается на южной боковой грани скального экрана высотой 38,8 см, ширина грани варьируется от 5 см (в верхней части) до 9,7 см (в нижней части) (рис. 5). Выполнена очень тонкими, еле различимыми бороздками. Длина надписи 12,3 см, ширина колеблется от 4,7 до 5,7 см.

Запись текста рунами:

Транслитерация: pk2 n1 ča
Транскрипция: (а)p(a) k(e)nč(а)
Перевод: Апа Кенч (имя собственное).

Собственное имя Кенч-«младший» встречается в надписи Калбак-Таш XVIII: «Кенч битидим. - Я, Кенч, написал это». Вероятно, здесь средневековый автор пропустил каноническое, устойчивое словосочетание «эр аты», «его геройское имя» и просто написал имя собственное. Подобие встречается в надписи Бар-Бургазы II: «Тутук. - (его геройское имя) Тутук» [Тыбыкова Л.Н., Невская И.А., Эрдал М., 2012, с. 111]. Слово «кенч» в ДТС переводиться как «ребенок, маленький» [ДТС, с. 298], для слова «апа» здесь более уместно значение «предок, старший» [ДТС, с. 1].

Анализ надписей позволяет нам сказать, что надписи относятся к алтайскому варианту енисейского письма, и могут быть датированы VII-IX вв., в частности это позволяет сделать облик второй руны «t1» в надписи Кара-Боом II, также «зеркальное» выполнение древним автором первой руны 

«p» в надписи Кара-Боом III, и последний знак Ф «a, а», который не имеет зв^ового значения, а показывает окончание надписи.

Этимология имен древних представителей тюркоязычных этносов Горного Алтая позволяет сделать вывод о том, что простолюдины не знали обычая смены личного про-

звища при достижении зрелого возраста и изменении социального статуса. И этот древний обычай, в эпоху, представленную нашими надписями, соблюдался только аристократами [Кызласов И.Л., 2003, с. 101].

«Эр аты», «его геройское имя» - распространенное в енисейских эпитафиях словосочетание, где употребляется в первом лице, «эр атым»-мое имя (эра) героя...», но своеобразием в данном случае является показатель принадлежности к третьему лицу. И не до конца понятно, почему человек вырезал свое имя на скалах. И.Л. Кызласов полагает, что это связано с сибирско-манихейской традицией моления у священных скал [2003, с. 99]. Но нам кажется, что подобная традиция увековечивания мужского имени связано с обрядом инициации и культом почитания гор существовавшем в ранее средневековье на территории Центральной Азии [Потапов Л.П., 1946, с. 145-160]. После достижения определенного возраста, либо совершения мужчиной/юношей значимого для соплеменников подвига, ему полагалось давать «мужское, геройское» имя и серебряную чашу для питья. Что служило показателем, его высокого социального статуса: теперь он мог входить в круг мужчин-эров. Ведь не зря, по средневековому изобразительному канону, тюркские каменные изваяния знатных людей изображали именно с чашей в руках.

Место эра в обществе определял его титул, сан, являющийся частью его «мужского имени» и неотделимый, а часто и неотличимый от имени. Титул был зачастую наследственным по праву майората при престолонаследии и минората при наследовании хозяйства и дома [ Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г., 2005, с. 153].

Исследователи отмечали, что в Горном Алтае встречаются надписи с необычными орфографиями, которые отличаются от орфографий других мест распространения енисейского и орхонского рунического письма [Кочссв В.А., Кызласов И.Л., 2007, с. 103]. Следует отметить и то, что скальные экраны с надписями находятся в очень укромных, укрытых с трех сторон горных логах, и это подтверждает мнение И.Л. Кызласова об интимном характере алтайских надписей. Вероятно, надписи создавались в момент совершения ритуальных действий, носивших сакральный, личностный характер.

Как отмечает И.А. Невская, все алтайские надписи находятся под угрозой исчезновения. Это связано не только с промышленной деятельностью, строительством новых гидроэлектростанций и газопроводов, но и с природными явлениями (эрозия камней, вызванная ветром и водой; землетрясения), а также с сельскохозяйственной деятельностью и вандализмом туристов и местных жителей, которые наносят граффити на старые надписи. Документальное оформление алтайских надписей, принятие мер по их сохранению и исследованию являются первостепенными задачами для тюркологов [Невская И.А., 2011, с. 207].

Таким образом, два новых эпиграфических памятника подтверждают, что бассейн р. Урсул является одним из мест сосредоточения рунических надписей, также данная территория является перспективной для дальнейших поисков бесценных источников по истории средневекового периода Южной Сибири. Кроме того, рунические надписи являются и источниками по истории формирования религиозно-мифологической системы народов населяющих данный регион. Следует отметить, что религиозно-мифологический аспект изобразительного и эпиграфического искусства тюркской эпохи не утратил своей актуальности и для современного коренного населения Горного Алтая.

 

Источник: Древности Сибири и Центральной Азии. Сборник научных трудов, посвященный юбилею В.И. Соенова. Горно-Алтайск: ГАГУ, 2014. № 7(19). 256 с. С. 156-174

КАМЕННЫЕ ТВЕРДЫНИ САЯНО-АЛТАЯ (ЛАНДШАФТНО-ПЛАНИГРАФИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ) - Кызласов Игорь Леонидович

Крепостями в археологии обычно называют один из видов городищ, а именно - остатки укрепленных поселений. Их оборонительные линии имеют замкнутую конфигурацию, изолируя площадку городища, имеющую культурный слой. Основным внешним признаком таких поселений считают и взаимосвязь вала со рвом. Не все стороны городища бывают укреплены искусственно - в единую систему включаются и защитные особенности рельефа, наиболее часто - крутые склоны и обрывы.

Линейными (иногда протяженными) укреплениями именуют валы - руины стен, значительно превосходящие крепостные по длине и имеющие незамкнутую конфигурацию. Особо протяженные линейные укрепления служат для отграничения обширных территорий и нередко являются рубежами крупных социально-политических, а внутри них и административных образований поздней древности и средневековья.

Однако эти определения, достаточно точно характеризующие основной облик двух главных видов оборонительных сооружений Западной и Восточной Европы (см., например: [Моргунов Ю.Ю., 2009, с. 17, 18]) или Средней Азии и Дальнего Востока, иной раз теряют ясность в других исторических регионах. В них нередко полезным дополнением систематики служат ландшафтные характеристики укреплений.

Отсутствие или наличие культурного слоя на замкнуто огороженных горных укреплениях Саяно-Алтая в равной мере не позволяет считать их поселениями, поскольку в основном они расположены на труднодоступных вершинах и нередко - вдали от источников воды. В большинстве случаев их стены лишены рвов, в которых не было необходимости, поскольку сами их стены не связаны с выемкой грунта, а выкладывались из камня. Крутые склоны, перепоясанные стеною, также исключали необходимость во рвах.

Что касается стен, пересекающих долины или перевалы и не имеющих замкнутой конфигурации (т.е. линейных укреплений), то они у нас, в условиях узких горных распадков и речных террас или высокогорных троп, нередко оказываются короче замкнутых оборонительных линий крепостного типа.

Замкнутая оборона может включать в себя целый горный массив (в Хакасии Оглах-тинская стена тянется на 25 км, закрывая площадь 9 х 13 км птичьего полета (см. далее рис. 8), а Барбаковская - на 4 км, отсекая сопки и урочище размером около 8 х 5 км - рис. 10). Линейные же укрепления могут состоять из каменной стены, проходящей вдоль речного берега более чем на 17 км («дорога Чингизхана» на левобережье Улуг-Хема в Туве).

Тем самым очевидно, что применяемые в нашей археологии термины в силу богатства и разнообразия исторического наследия народов России не достигают универсальности. Еще в большей мере не имеют общего содержания понятия поздней военной инженерии, следующие западноевропейским фортификационным канонам и, прежде всего, отраженные в современных словарях и пособиях. Стремление понять специфику историко-культурного облика нашего региона и его оборонительных традиций вынуждает вкладывать в распространенные понятия содержание, отличающееся от принятого для иных земель и иных эпох.

***

Если исключить тайгу, можно сказать, что население Хакасско-Минусинской и Тувинской котловин, расположенных по среднему и верхнему течению Енисея, по-видимому, никогда не жило в укрепленных поселениях. Ни для одной эпохи - камня, бронзы, железного века, включая средневековье - несмотря на интенсивные археологические обследования, не отмечено местных городищ с валами и рвами. Если укрепленные поселения и существовали, они были таковы, что не повлияли на естественный рельеф долин и не оставили следов на поверхности. Всякий раз жилые крепости на Енисее сооружались пришельцами - так, глинобитные стены вокруг Ташебинского городка возвели гунны в I в. до н.э. [Кызласов Л.Р., 2001, с. 115-120], систему прямоугольных глинобитных крепостей, связанных 230-километровой стеной, создали во второй половине VIII - начале IX в. в Туве уйгуры [Кызласов Л.Р., 1969, с. 59-63; 1979, с. 145-158; 1981а], деревянные остроги возвели в Хакасии в XVII - начале XVIII вв. русские. В двух последних случаях крепостные стены нередко дополнялись рвами.

Отмеченная культурная особенность показательна и значима, поскольку не приходится полагать, что аборигены всех эпох либо жили идиллически мирно, либо ничего не знали о фортификации. Не было исторического периода, когда бы Саяно-Алтайское нагорье не отличали широкие, иногда очень дальние внешние связи. Так, если взять древних хакасов, то они в рассматриваемое время VIII-XVII вв. в регулярных торговодипломатических поездках не только видели, но и жили в городах, по-разному защищенных стенами в Китае, Средней Азии, Западной Сибири, на Урале, в Поволжье, на Руси и в других землях [Кызласов Л.Р., 1984, с. 112-123; Кызласов И.Л., 2007, с. 63-65 и библиография]. Ведомые кыргызской знатью древнехакасские войска не раз штурмовали крепостные стены лесных народов Сибири и разноязыких народов Центральной Азии.

Защита своей земли осуществлялась на средневековом Саяно-Алтае иначе. Отстаивались именно земли, а не поселения. Все известные ныне крепости, расположенные на скалистых вершинах, были временными горными убежищами, предназначенными, по моему представлению, прежде всего для сохранения вооруженных сил от прорвавшегося в страну противника. Стены, сооруженные поперек низин и распадков, закрывали путь в обжитые долины, защищая мирных людей. Тому же служили стены, перекрывавшие перевалы и горные тропы, укрепления, приуроченные не к одним лишь внешним рубежам государства или границам его уделов. Таким образом, каменные укрепления Саяно-Алтая в ландшафтном отношении разделяются на три разновидности: горные, долинные, перевальные.

Важно осознавать, что защита обжитых земель, а не самих поселений, происходила не потому, что поселения эти были кочевыми, состояли из переносных войлочных юрт и, согласно нашим представлениям, были способны сняться с места и уйти от врага. Действительность была иною: с очень давних времен население Саяно-Алтая обитало в стационарных рубленых деревянных домах, всегда наземных, прямоугольных либо квадратных (называемых «тура») или многоугольных (называемых «агас иб» или «аил»), а в подтаежных местах — в конических жилищах («алачик», «аланчик», «чадыр»), опиравшихся на косо врытые жерди [Кызласов И.Л., 2005, с. 5-61; 2011, с. 32-116]. Ныне от всех этих жилищ нет следов на поверхности.

Суть оборонительной доктрины, оставлявшей поселки без укреплений, надо искать не в кочевом образе жизни. Быть может, поиску утраченного ныне смысла будет способствовать начатый коллективный археологический анализ крепостных сооружений Саяно-Алтая.

Основанием выдвигаемых здесь положений служат личные обследования 23 каменных укреплений в Хакасии, двух в Туве и трех на Горном Алтае. Все они сложены из плитняка или рваного камня в сухую, т.е. без применения скрепляющего раствора. Высота стен первоначально достигала 2,3 м (такие и более низкие кладки сохранились на Черном Июсе в Хакасии на горе Хара-Таг (рис. 1) и в других крепостях), но часто, и эта особенность показательна, стены были ниже изначально (до 0,9-1м, что засвидетельствовано многократно и указывает на стрельбу с колена). Ныне сохранность стен различная. Обычная изначальная ширина их 2,0-1,6 м (рис. 2).

Горные крепости занимают вершины на краю долин и имеют дальний обзор, в ясную погоду достигающий 20-25 км. В Хакасии они обычно размещены так, что с одной твердыни видна другая. Часто расположение крепостей подчинено системе, сопоставимой с геодезической триангуляцией, поскольку сеть укреплений в плане образует смежные треугольники. Тогда с одной крепости видны две другие. Эти укрепления могут устанавливать зримую связь меж разными берегами Енисея, зимой служившего удобной дорогой (рис. 3), но чаще выстраивают стратегически единую систему в степных межгорных впадинах, столь характерных для земель Хакасии (рис. 4). Вполне понятно, что такое размещение обеспечивало не только хорошее наблюдение за конкретной долиной, но и возможность получения сигналов из близлежащих мест и дальнейшей передачи сообщений. Достоверно не установлено, но вполне вероятно, что это были дымовые предупреждения.

Некогда тектонические процессы, воздействуя на поверхностные осадочные породы, привели к излому пластов и косому их расположению, что сформировало основной облик хакасских сопок — с обрывистым или крутым конусом выноса со стороны одного горного фаса и пологим, задернованным и лесистым, противоположным склоном. Горные крепости наиболее часто размещены в наивысшей точке сопки, заканчивающейся отвесными скалами, или занимают на краю вершины относительно плоскую площадку. Размеры таких крепостей невелики, и величины их сильно колеблются. Одна каменная стена, обычно выстроенная поперек склона (независимо от его крутизны), подковой отрезает часть вершины у отвесного обрыва (рис. 5, 6). В тех случаях, когда обрывы обступают вершину, план крепостей формально сопоставим с мысовыми городищами (рис. 7). Укрепления отстоят от края утеса от 8-10 до 100-200 и более метров, в среднем же — примерно на 50 м. Столь же изменчива длина защищенной площадки: от 50 до 100 и более метров. Проходы, шириною чуть больше метра, оставлялись у торцов стен на самых краях скалы (рис. 6). При значительной площади крепости встречаются входы в виде столь же узких разрывов в самой стене (рис. 7). Известны крепости усложненного плана, имеющие дополнительные стены, примыкающие к основной оборонительной линии самостоятельными отсеками (рис. 6).

Независимо от размеров горные крепости могут иметь две (Оцно-Таг на Белом Ию-се или Хызыл-Хая у д. Маткечик на р. Абакане) и три линии стен (Аспа на Белом Июсе и Куня на Енисее), но это встречается довольно редко. На впадающей в Уйбат речке Бейка крепость, при небольшой площади, состоит из четырех каменных рубежей, разделенных на отсеки. Обычно более одной стены возведено на довольно крупных крепостях и внешняя линия их обороны достигает большой протяженности - на горе Куня, например, она составляет 2 км, а на горе Хызыл-Хая - 1,7 км. В последних случаях внешняя стена, не нарушая подковообразности общего плана, проходит по дальнему гребню горы или поперек ее распадков (Хара-Тэт на Чёрном и Оцно-Тэт на Белом Июсах).

Две последние особенности наиболее выражены на самой крупной крепости Хакасии, защитившей горный массив Оглахты на берегу Енисея. Его размеры (в птичьем полете) составляют, как говорилось 9 х 13 км (рис. 8). Общий план этого укрепрайона по-прежнему подковообразен, поскольку восточная его сторона обрывается в Енисей. Стена же, продолжая линию южных неприступных обрывов, извивается по краю обращенных на запад и север сопок и пересекает отделяющие их лога - как пологие, так и крутые — на протяжении 25 км. Фактически здесь соединяются два из указанных выше ландшафтных принципов размещения укреплений - горный и долинный. Последний в логах осложнен сопровождающим стену внешним рвом (рис. 9).

Отличие горной крепости, обследованной мною в Туве на левом берегу устья р. Элегес (Элегест), состоит в ее прямоугольном плане и правильной ориентации углов по странам света. Несмотря на то, что она размещена на краю обрыва, крепость усилена проходящей вдоль него по краю четвертой стеною. Предотвращая сползание сооружения, нижние наружные ряды кладки были уложены здесь с задиранием внешнего края. Размер огороженной площадки 44 х 28 м.

Тот же оборонительный прием встречаем на Яломанском городище на Горном Алтае, где каменные стены были возведены, казалось бы, излишне, над боковыми обрывами, несмотря на поперечную монументальную - глинобитную с каменными панцирями - стену, перекрывавшую въезд на высокий мыс. При этом уцелевшие нижние наружные ряды плит были задраны. Возникает мысль о двух фортификационных этапах в истории Яломанского городища, второй из которых, благодаря сходству в укреплении обрывов и в технике создания каменных стен возможно отнести к эпохе Усть-Элегестской крепости [Кызласов И.Л., 1979, с. 289, 290], связывая его со значимыми переменами, последовавшими на Саяно-Алтас позднее первой четверти IX в.

На возвышенных мысах Горного Алтая известны прямоугольные (быть может, точнее сказать, квадратные) каменные крепости. Пример такого сооружения известен в логу Булухту-Кообы на правом берегу р. Яломан [Чевалков Л.М., 2006, с. 175, 176, рис. 1-4]. Уже планиграфические особенности памятника указывают на самобытную традицию, поиски истоков которой определят и его датировку. Как мне кажется, в сопоставимом случае с Усть-Элегестом можно предположить вероятное влияние внешней для Саяно-Алтая фортификационной школы.

Среди горных крепостей Хакасии, вероятно, могут быть выделены и отделенные стенами святилища. Однако критериев для этого пока недостаточно. Скорее, ими могут оказаться небольшие сооружения правильного замкнутого плана. Такие, например, как круглая крепость на горе Хызыл-Хас и квадратная - на вершине Сорах-Тигей над р. Уй-батом. На Алтае также известны горные каменные сооружения, имеющие замкнутый или стремящийся к этому план, которые, однако, по планиграфическим особенностям не отнести к защитным [Соёнов В.И., 2008, с. 7-16, рис. 2-9]. Надо сказать, что и вопрос о датировке объектов невозможно решить без тщательных наблюдений над техникой их строительства и выявления использовавшихся при этом архитектурных модулей.

Из общего ряда горных крепостей выпадает по ландшафтным признакам крепость в Барбаковых горах в Северной Хакасии. Этот памятник можно расценить как тип, переходный к линейным долинным укреплениям. Крепость здесь, подобно Оглахтинской, одной линией стен обособляет горный массив, закрывая с южной стороны ведущий вглубь урочища широкий лог и примыкающие к нему сопки и распадки, тем самым создавая замкнутую систему обороны. Общая протяженность стены (в логу дополненной внешним рвом - рис. 10) составляет 4 км. В отличие от горных крепостей, здесь стена проходит не по гребню сопок, в поперек нижней части их склонов. Этим и прохождением через просторный лог она сопоставима с долинными каменными преградами.

Долинные укрепления можно называть и протяженными стенами, т.к. они тянутся одной крепостной линией, обычно направленной поперек речной долины от горы до воды, пересекая проходивший по берегу путь. Не случайно именно современными колеями в той или иной степени разрушены ныне все эти укрепления.

В Хакасско-Минусинской котловине такая стена мне была известна на правом берегу Енисея у самых Саянских теснин - выше р. Голубой. От воды до утеса перегораживала только лишь возникающую здесь предгорную долину стена, называемая Омай-Тура, длиною 130 м (рис. И). Однако ее земляное тело было лишь облицовано камнем (рис. 12) и, строго говоря, памятник близок к рассматриваемым каменным укреплениям (исключая аналогичным образом укрепленное Яломанское городище Алтая) только по ландшафтным и планиграфическим особенностям. Раскопки стены, главным образом состоявшие в поперечном ее разрезе, произвела и издала результаты Г.В. Длужневская [1989]. Ныне памятник уничтожен строительством Майнской ГЭС, показательно возведенной для нас на той же линии берега как на минимальном здесь пространстве русла, опирающегося на коренные скалы и породы.

Иначе размещена на местности чисто каменная стена, протянувшаяся в Туве вдоль русла уходящего в Саянское ущелье Енисея. По литературным данным ее длина - более 17 км. Памятник, который обследовался М.А. Дэвлет и местами копался Б.Б. Овчинниковой, называют дорогой Чингизхана [Овчинникова Б.Б., Трепавлов В.В., 1988]. Тот участок, который довелось видеть в урочище Мугур-Саргол, препятствовал выходу с реки на левый берег [Кызласов И.Л., 1979, с. 288-290, рис. 4, а, 5].

Вероятно, обе названные стены закрывали наиболее опасную в военную пору зимнюю дорогу, которой становился замерзший Енисей, упрощавший продвижение через Саяны. Так в 758 г. из Тувы в Хакасию по льду прошли войска уйгурского кагана Боян-чора (Моюн-чура) [Кызласов Л.Р.,1998, с. 12, 13; 2000, с. 68], а в 1218 г. - армия Джучи [Кызласов Л.Р., 1984, с. 90]. Для наблюдения за таким продвижением и противодействия выходу войск в долины служила, как мне думается, упоминавшаяся выше система горных крепостей, расположенных вдоль енисейских берегов в Хакасии (рис. 3). Не случайно вслед за победоносным походом уйгуры поставили крепость на берегу Енисея, км в 60 от выхода его из тисков Западного Саяна - близ теперешнего Шушенского. Подобным образом они закреплялись ранее, проникая в иные страны [Кызласов Л.Р., 1998, с. 13; 2000, с. 68]. Всякий раз для выдвижения поначалу использовались выстроенные в ходе первичной кампании опорные крепости, возводимые не только на реке, но и на стратегически значимых сухопутных путях. Археологические исследования позволяют заключить, что освоение Тувы началось, вероятно, с возведения большой крепости Бажин-Алак на р. Чадане, обеспечивающей первоначальное и дальнейшее продвижение войск [Кызласов Л.Р., 1969, с. 59, рис. 12; 1979, с. 148; 1981а, рис. 31, Е, 4]. Городище стоит на одной из наиболее удобных дорог из Северо-Западной Монголии, проходящей хребет Западного Танну-Олы через перевал Хондергей. В этом случае с шушенской ситуацией сопоставима даже дистанция - от перевала до крепости около 60 км.

Наиболее характерны долинные стены для Горного Алтая, маршрутные работы на котором мною проводились совместно с В.А. Кочевым в 2001 г. Обследованные стены Таш-Бобк (на р. Большой Лломан), Бичикту-Кая (или Бичикту-Бом, на Катуни близ устья Чуи) (оба памятника были указаны В.И. Соёновым) и Тура-Кая на Чулышмане устроены сходным образом. Длина их, определявшаяся узостью избранных мест, составляет от 113 до 130 м (рис. 13). Наиболее длинное укрепление у горы Бичикту-Кая окантуривает край террассы и, спускаясь, перекрывает лог между нею и подножием скалы. Протяженность стены на глаз составила метров 150-180, но осталась не промеренной из-за плохой сохранности объекта. После направленного обследования оборонительное назначение этого сооружения признано археологами Алтая [Соёнов В.И., Три-фанова С.А., Вдовина Т.А., 2003, с. 157, 159]. Для обоснования фортификационного назначения стены Таш-Бёк в рамках заявленной темы следует показать планиграфические ее соответствия несомненно боевым сооружениям. На Яломане и на Катуни стены, достигнув края речной террасы, имеют внутренний загиб, протянувшийся над нижним участком и позволявший контролировавший его (у Таш-Бёк он длиною 9,5 м; ср. впрочем, современную поскотину, как и сооружение каменных стен бурятами для защиты покосов от скота [Хороших П.П.,1924, с. 31]). Стена Таш-Бёк изгибается зигзагом (рис. 13) -прием, на Алтае зафиксированный на Курсе-Таш и (в виде мелких углов) для Тура-Кая, а в Хакасии типичный для многих горных крепостей и их долинных участков (рис. 7-9). Рассмотрение техники строительства каменных стен Саяно-Алтая требует другой публикации, отмечу здесь лишь еще одну общую особенность горно-алтайских линейных укреплений. Высота не разрушенных участков стен на памятниках Таш-Бёк и Тура-Кая достигала 1-1,4 м. Укрепление у скалы Бичикту-Кая, разобранное до основания строителями Чуйского тракта, тоже не могла быть высокой, поскольку в значительной мере была сложена из речных валунов, а также из рваного камня.

Крепостные стены на перевалах (перевальные укрепления) известны мне только по рассказам охотников и пастухов, передвигавшихся по скотогонным тропам, ведущим через хребты Западного Саяна из Хакасии в Туву. В горном течении Абакана, ниже города Абазы, в реку падает Джебаш. Поднимаясь по нему, а затем по рр. Чехан и Тебе, на перевале Джебашского хребта (высотою 2.300 м) люди видели перекрывающие путь каменные стены, сложенные без связующего раствора. Дальше тропа приводит к Саянскому хребту, с которого (высота перевала 1.990 м) спускается по р. Устю-Ишкин в долину р. Хемчик. Как раз туда, где в середине VIII в. встала уйгурская крепость, включенная в Долгую глинобитную стену, растянувшуюся на 230 км. Таковы были принципы защиты границ у Уйгурского каганата. Учитывая все это, а также материал и технику кладки каменных укреплений на р. Тебе, их следует относить к фортификационной традиции Хакасии. Из археологов, насколько знаю, к этим каменным стенам пробовал подняться только минусинский исследователь Н.В. Леонтьев. Но его попытка не удалась.

Типичным линейным укреплением, перекрывавшим горный проход Коргонского хребта на высоте 2430 м, является каменная стена Курее-Таш у истоков Тургун-Суу [Бородаев В.Б., Соёнов В.И., 2004; Соёнов В.И., 2005, с. 81, 82, рис. 3, А]. Памятник убеждает, что оборона границ на Горном Алтае также велась с созданием монументальных долговременных сооружений.

Поперечные стены - самая рациональная защита крутых и узких долин Горного Алтей. Вдоль стиснутых горами рек проходят удобные дороги. Поэтому горных крепостей в таком крае не может быть много и их местонахождения следует объяснять особо. В Хакасии — напротив. Обширные степные равнины и широкие межгорные урочища не располагают к сооружению долинных стен, а близость сопок позволяет создать едва ни на каждой речке систему горных крепостей. Тува в этом отношении изучена еще очень мало.

При всем правдоподобии таких объяснений, их, видимо, не следует считать главными. Речь идет только о ландшафтных особенностях, благоприятных для создания тех или иных видов укреплений. Не станем забывать, что пришлые фортификационные традиции создавали в тех же условиях Саяно-Алтая совершенно иные типы укреплений. Широта долин Тувы и Хакасии способствовала возведению среди них уйгурских крепостей геометрически правильного плана. А узость речных берегов не помешала сооружению на Катуни Яломанской крепости - типичного для археологии других земель мысово-го городища, но единственной известной мне жилой крепости Саяно-Алтая эпохи раннего средневековья. Насколько знаю, городища с земляными валами проникают на Горный Алтай с низовий Катуни не глубоко, размещены на невысоких сопках и созданы ранее рассматриваемого времени.

Многочисленность и плотность расположения нагорных крепостей в Хакасии говорит не только о развитой системе оповещения и традиции уходить при опасности в горы, оставляя в долинах на волю врага неукрепленные поселения. При учете небольших размеров подавляющего большинства таких крепостей возникает мысль о намеренном раздроблении оборонявшихся войск, укрывавшихся на вершинах небольшими подразделениями. Гибель одной или нескольких таких твердынь не приводила к уничтожению всех вооруженных сил. При военном преимуществе и жестокости врага такой способ сохранения армии и, следовательно, дееспособных мужчин, был в тех условиях вполне возможным.

***

Мне остается сказать, что горные крепости с каменными стенами, сложенными без раствора, и располг1гг1вшихся в сопоставимых с Хакасией ландшафтных условиях, известны как на восток, так и на юг от Саяно-Алтайского нагорья.

На землях Прибайкалья и Бурятии городища с развитой фортификацией - рвами и земляными валами, нередко с несколькими - памятники распространенные. Если в 1947 г. первая по времени сводка материала основывалась на описгшии 30 и воспроизводила планы 16 таких городищ на Ангаре и Уде [Рыгдылон Э.Р., 1955], то к концу века систематика опиралась уже на 47 укрепленных поселений Байкальской Сибири [Дашибалов Б.Б., 1995, с. 39-46]. Отмечая отсутствие на ангарских городищах культурного слоя, и потому определяя их «как стойбища-убежища», Э.Р. Рыгдылон сравнил их в этом с известными ему по пребыванию в Хакасии «своеобразными енисейскими городищами без культурного слоя, обнесенными каменными стенами», укг13Е1в на крепости на горах Куня и Оглахты (рис. 3, 4, 6; 8) и в бассейне р. Июса (рис. 4) | Рыгдылон Э.Р., 1955, с. 189, прим. 2].

Городища Прибайкалья были разделены И.В. Асеевым на две разновидности - земляные укрепления и обнесенные каменными стенами. Отмечено, как и в нескольких случаях у Э.Р. Рыгдылона [1955, с. 183, 186], укрепление земляных валов Манхайского городища (р. Куда) песчаниковым плитняком [Асеев И.В., 1980, с. 94]. Каменные стены городищ второго типа были сложены в сухую из плит гнейса или сланца, выходы которого есть здесь же. Стены пересекают доступные склоны (пологие — со рвами), отгораживая площадку, окруженную скальными обрывами. Первую их сводку под рубрикой «Каменные стены» дал П.П. Хороших [1924, с. 28-33], разделивший перечисленные и лаконично описанные им памятники на «укрепления для временной защиты» и «сигнальные вышки». Каменные крепости (по моим подсчетам 22-23, а Б.Б. Дашибалова - 25 объектов) сконцентрированы на берегах Байкала, включая остров Ольхон. Эта давняя работа легла в основу всех последующих исследований (краткую их историю см.: [Дашибалов Б.Б., 1995, с. 46; Горюнова О.И., Свинин В.В. 1995, с. 45, 46, 60; 1996, с. 9]).

Упоминающиеся в литературе объекты, кроме двух случаев округлых сооружений, относятся к знакомой нам по Хакасии разновидности горных крепостей «мысового» типа с одной (однажды - с двумя и с тремя) линиями обороны [Хороших П.П., 1924, с. 30, 31; Дашибалов Б.Б., 1995, с. 46-48, рис. 17; 2005, с. 68, 108-110, рис. 19, 20; Горюнова О.И., Свинин В.В., 1996, с. 20]. В изданиях приводится план крепости Шэбэтэ на о. Ольхон и одноименном мысу, которую Э.Р. Рыгдылон [1955, с. 180] отличал от городищ, как и Хорхотскую (Хорготскую, Харгот, Хоргой), и относил к разряду каменных стен. Конкретные описания и фотографии ольхонских крепостей Харгой и Шибэтэ, а также материковых Ядор, Арул и Харгой, позволяющие судить об условиях расположения и о технике строительства стен, содержат публикации О.И. Горюновой и В.В. Свинина [1995, с. 45-49, 51, 64, 60, 62, 64; 1996, с. 9, 18-21, 23, 111-113, 115]. Имея в виду отсутствие культурного слоя, исследователи именуют их «городищами» (в кавычках) [1995, с. 6, 113].

П.П. Хороших [1924, с. 31-33] очертил зону распространения каменных городищ на Байкале с севера и юга, указав (по данным Б.Э. Петри) и крайнюю северо-восточную точку, за хребтом на р. Илге (притоке Лены), а также - на распространение подобных памятников в Тункинской котловине, на рр. Оке, Иркуту, Селенге, Джиде, в Северной Монголии (по р. Буксой; литературные сведения), по Амуру и в «Енисейском крае» (отсылаясь на рисунок крепости на р. Камыште, изданный Ин. Кузнецовым в 1889 г.). Эту часть текста П.П. Хороших воспроизвел И.В. Асеев [1980, с. 95, 96, рис. 2]. О сходстве памятников Байкала с хакасскими и дальневосточными пишет и Б.Б. Дашибалов [2005, с. 68,110].

Точно очерченный почти столетие назад ареал каменных горных крепостей может быть, конечно, насыщен новыми материалами. Особое внимание исследователей южносибирской фортификации, несомненно, заслуживают прилегающие земли Монголии. Причем не только Северной, но и Восточной. Не собирая литературу специально, могу указать для примера на упоминание каменной крепости: [Вяткина К.В., 1959, с. 102,103].

Другое дело - географически оторванные от рассматриваемого круга памятников каменные крепости Приморья. В горах Сихоте-Алиня укрепления в форме отделяющих мысы стен появляются в аборигенной лидовской культуре (вторая половина I тыс. до н.э.). Наряду с каменно-земляными валами на двух городищах такие стены возведены из необработанного камня, уложенного без раствора. Однажды каменная стена включена в единую оборону с двумя валами [Дьякова О.В., 2009, с. 171, 216, 217, 225, 226]. Однако интересующая нас разновидность - горные крепости с каменными стенами, оказалась новой для Приморья, появившейся (как и укрепления в долинах) лишь в условиях северовосточной части государства Бохай (698-926 гг.). Археологи обоснованно видят в этом распространение когурёской фортификационной традиции, имея в виду не только ландшафтный и планиграфический (несколько более сложный) критерии, но и особенности техники строительства каменных стен. И если первые принципиально сопоставимы с саяно-алтайскими (равно, как и нежилой характер крепостей, определяемый на Дальнем Востоке как охранно-сторожевой), то второй - разительно иной, связанный с подработкой склона для строительства, другой системой кладки и соответствующей подтеской строительного камня [Дьякова О.В., 2009, с. 181-184, 219, 220, 227-229]. Отмечу, что когурё-скую военно-инженерную норму связывают и с каменной облицовкой крепостных валов.

В насыщенной характеристикой конкретных памятников книге даны и фотографии, позволяющие частично составить собственное представление о разных (мне кажется, трех) технологиях сооружения каменных стен.

Есть и вполне, казалось бы, экзотические материалы. Так, в Ташкентской области Узбекистана на правом притоке Сырдарьи, р. Ахангеране, на Ургаз-сае описан необычный для Средней Азии памятник - горная крепость Ургаз-караташ, каменная стена которой, сложенная без раствора из необработанного известняка, отсекает окруженную скальными обрывами площадку примерным размером 200 х 100 м. Объект не дал находок на поверхности и отнесен к убежищам [Массон М.Е., 1953, с. 13-15, рис. 4]. Выяснить происхождение этого не свойственного для региона типа укреплений способно лишь детальное изучение, нацеленное на последующее подробное сравнение характерных особенностей с данными иных земель, сопоставление всей совокупности как ландшафтно-планиграфических, так и инженерно-строительных признаков.

Для того чтобы понять твердыни в родных горах, важно осмотреться во всем ареале бытования средневековых каменных укреплений, возводимых без раствора.

Источник: Материалы и исследования по археологии Кыргызстана. Вып. 4. – Бишкек: Илим,
2009. – 144 с.: ил. C. 64-76

БОЕВЫЕ ПОЯСА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ - С.С. Иванов

Центральная Азия / эпоха ранних кочевников / боевые пояса Central Asia I ancient nomads epoch / military belts

В древних обществах, особенно кочевых, мужские боевые пояса имели особую семантическую нагрузку. В первую очередь это было связано с тем, что только свободные люди имели право носить и использовать оружие, поэтому пояса, помимо своего практического значения -для фиксации поясной одежды и подвешивания оружия, со временем стали своеобразным показателем социального статуса человека. Кроме того, боевые пояса, несомненно, занимали очень важное место в снаряжении древнего воина, поскольку служили не только для подвешивания к ним оружия и футляров для него (колчана, ножен и др.), но также различных украшений или подвесок, носивших, скорее всего, защитный магический характер. Это также придавало поясу в целом особое значение в древнем костюме [Горелик 2003: 119-120].

Боевые пояса, вследствие того что они изготовлялись из кожи, сравнительно редко встречаются в погребальных комплексах эпохи ранних кочевников в Центральной Азии. Единственным свидетельством их существования у древнего кочевого населения нашего региона выступают металлические и костяные обоймы, накладные бляшки и пряжки.

 {gallery}БОЕВЫЕ ПОЯСА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ{/gallery}

Остатки кожаного боевого пояса, имеющего достаточно хорошую сохранность, известны из кургана 4 могильника Можуташ II на Восточном Памире. Он был изготовлен из сложенной вдвое кожаной полосы, не сшитой, а закрепленной небольшими бронзовыми обоймами, расположенными на расстоянии 4,5-5 см друг от друга. На поясе имеются две ременные петли, служившие, скорее всего, для подвешивания предметов вооружения. К этим петлям и самому поясу прикреплялись дополнительные ремешки, также использовавшиеся для подвешивания оружия и предметов быта и украшений. Ширина сохранившейся части памирского пояса - 2 см, длина - 32 см (рис. 1. 4). Датируется данный боевой пояс VII-VI вв. до н.э. [Литвинский 1972:53,129, табл. 45; Горелик 1987:127, рис. 8. 4]. Следует отметить, что очень сходную конструкцию имел боевой пояс из Лесостепного Алтая (Гилево-10, могила 9) [Шульга 2007: 28-29].

Металлические обоймы от боевых поясов по конструкции можно подразделить на два основных типа: простые и прорезные.

Простые наременные обоймы чаще всего подпрямоугольной формы, с гладкой или декорированной поперечным рифлением или петельками внешней поверхностью. Обоймы первого типа известны из памятников Памира и Семиречья, а также Центрального Казахстана.

Простейшие бронзовые обоймы с гладкими внешними сторонами известны из уже упоминавшегося памирского погребения в могильнике Можуташ II, курган 4. Длина их - до 3,5 см, ширина - 1 см (рис. I. 4). Сходные обоймы, но имеющие поперечное рифление на одной из внешних сторон были обнаружены в другом памирском погребальном комплексе - кургане 7 могильника Тегермансу I. Каждая из пяти найденных здесь обойм, кроме того, имела по две петельки на рифленой стороне (рис. III. 1). Данное погребение было датировано Б.А. Лит-винским VI в. до н.э. [Литвинский 1972: 62, табл. 21. 7-8, 10-11].

В Семиречье пока известна только одна простая поясная обойма в кургане 25 могильника Бесшатыр, аналогичная обоймам из Можу-таша II [Акишев 1959: 202-203, рис. 1; Акишев, Кушаев, 1963: 69-72, рис. 65] (рис. III. 3). Комплекс этого кургана по сопутствующим бронзовым наконечникам стрел датируется VI в. до н.э. [Медведская 1972: 68].

Одна простая бронзовая поясная обойма с волнистыми краями была найдена в кургане 42 могильника Тагискен в Восточном Приаралье. Датируется она, судя по найденному вместе с ней бронзовому наконечнику стрелы, VII-VI вв. до н.э. [Итина, Яблонский 1997: рис. 25. 7].

В качестве поясных обойм, скорее всего, служили подпрямоугольные пластинки с волнистыми краями и загнутыми узкими концами, сходные с приаральской обоймой, из могильника Истык на Памире [Литвинский 1972: табл. 24. 32].

Простые обоймы с Восточного Памира и Семиречья имеют ближайшие территориальные аналогии в Центральном Казахстане, где была обнаружена целая серия наборных боевых поясов [Чотбаев 2001: 285-287]. Бронзовые обоймы с гладкими внешними сторонами известны из 

кургана 1 могильника Нурманбет IV, найденные, кстати, там с обоймами, имеющими посередине одну петельку (рис. 1.2). Последние в значительной мере сходны с памирскими двупетельчатыми обоймами, о которых упоминалось выше. Кроме того, простые обоймы с гладкими внешними сторонами в могильнике Николаевка II в Южном Зауралье [Таиров 1988: 29, рис. 2. 6-10, 12-15; 2004, рис. 1. 4]. Здесь же, на Южном Урале, в Бобровском и Иртяшском 14 могильниках, а также в Варненской курганной группе встречены однопетельчатые обоймы, очень сходные с найденными в Нурманбет IV [Матвеева 1964: 213, рис. 1. 5; Таиров 2004: 140, рис 1. 1, 3, 6]. Идентичные обоймы также отмечены в могильнике Гилево-10 в Лесостепном Алтае [Шульга 2007: Т1, рис. 2].

Высказывалось мнение, что петельки на центральноказахстанских обоймах служили для продевания через них тонкого ремешка, концы которого служили завязками пояса [Горелик 1987: 128]. В последние годы это предположение получило дополнительные доказательства -в уже упомянутом могильнике Гилево-10 (могила 9) на поясе был зафиксирован тонкий продольный ремешок, продетый через две из шести обойм [Шульга 2007: 27, рис. 2]. Возможно, для продевания тонких шнурков были предназначены небольшие выступы-петельки на памирских обоймах. Впрочем, подобные ремешки могли служить не только в качестве завязок пояса, но и для подвешивания мелкой поясной фурнитуры типа подвесок, широко распространенной в скифское время в степях Евразии.

Но наиболее близки памирским рифленым обоймам бронзовые обоймы из могильника Майкубень 3 в Центральном Казахстане, датирующиеся рубежом VI и V в. до н.э. [Бейсенов, Чотбаев 2001: 290-292, рис. 1.1].

Обоймы из могильника Николаевка II датируются VII-VI вв. до н.э. [Таиров 1988: 30]. Этим же временем, скорее всего, датируется и петельчатая обойма из Бобровского могильника, в пользу чего говорят бронзовые трехгранные наконечники стрел с плоским черешком, найденные вместе с ней [Матвеева 1964: 213-214].

Несколько обособленное положение занимают бронзовые обоймы из кургана 14 могильника Уйгарак в Приаралье. Первая имеет рифленые поверхности, а в нижней части снабжена массивной петлей. Размеры обоймы 3,8 х 2,2 см [Вишневская 1973, табл. III. 1, 2]. Вторая обойма была вдвое уже, но вместо петли в нижней части она имела выступ-кнопку (рис. III. 8-9). О.А. Вишневская датировала курган 14 VI в. до н.э. [Вишневская 1973:103].Хотя,возможно,они были составной частью конской упряжи, но нам пока не известны сходные обоймы с петлей или кнопкой в таком качестве. Очень сходная обойма с петлей была найдена в кургане 42 могильника Тагискен, отлична она от предыдущей тем, что имеет более узкие пропорции. Ее сопровождала, как упоминалось выше, простая обойма с волнистыми краями [Итина, Яблонский 1997: рис. 25. 3]. Датируется она, судя по найденному вместе с ней бронзовому наконечнику стрелы, VII-VI вв. до н.э. Наконец, достаточно сходные с тагискенским экземпляром обоймы имеются в уже упоминавшемся могильнике Майкубень 3 в Центральном Казахстане [Бейсенов, Чотбаев 2001: рис. 1.1].

Интерес вызывают также бронзовые поясные обоймы из Уйгарака, особенно в свете выдвинутого недавно П.И. Шульгой предположения о широком распространении в среде азиатских кочевников раннескифского времени поясов, полностью или частично состоящих из нескольких ремешков. Материальным свидетельством этого являются поясные обоймы, состоящие из нескольких сомкнутых или с частичным зазором коротких трубочек, сквозь которые и продевался комбинированный ремень. Уйгаракские обоймы в разрезе имели по три расположенных в ряд несомкнутых кольца, отверстия которых были недостаточны для пропускания сквозь них цельного ремня, вследствие чего он соответственно был разделен на три части. Сходные ремни отмечены в Центральном и Северном Казахстане, а также в Южной Сибири. По мнению П.И. Шульги, ремешковые пояса существовали ограниченный период времени - на завершающем этапе раннескифского периода. Что послужило причиной появления поясов такого облика не совсем ясно. Возможно, отдельные ремешки пояса использовались для регуляции длины пояса, что было очень удобно, потому как в зависимости от времени года и используемой одежды его длина могла значительно варьировать [Шульга 2007: 33-37, рис. 5. 3, 5-7, 9].

Однако, если судить по сравнительно немногочисленным находкам специфических обойм, маркирующим эти пояса, то они были в среде ранних кочевников редкой их разновидностью и, просуществовав относительно короткий промежуток времени вышли из употребления, оказав, по-видимому, минимальное влияние на последующее развитие боевых поясов и их фурнитуры.

Итак, боевые наборные пояса с обоймами первого типа датируются раннесакским временем, и их датировка в целом не выходит за пределы VII-VI вв. до н.э. Территория их распространения в Центральной Азии пока ограничивается Центральным Казахстаном, Памиром и Семиречьем. Скорее всего, обоймы первого типа имели общий источник происхождения, о чем говорит их значительное сходство, вплоть до отдельных деталей, незначительно варьировавших в зависимости от региона находки. Но установить место их генезиса пока что не представляется возможным.

Однако уже в VII-VI вв. до н.э. определяется основное функциональное назначение боевых поясов в нашем регионе - они использовались преимущественно для подвешивания к ним предметов вооружения и воинского снаряжения, а также предметов быта (ножей, оселков и др.). Кроме того, боевые пояса частично могли выполнять защитную функцию, но в раннесак-ское время она, видимо, была минимальной, о чем свидетельствуют сравнительно небольшие размеры обойм, которые показывают, что ширина боевого пояса в это время была около 3 см.

Обоймы второго типа - прорезные - имели прямоугольную или квадратную форму. Большая их часть имела небольшой поперечный вырез на внешней стороне, а с внутренней стороны - большой прямоугольный. Обоймы рассматриваемого типа известны в Центральной Азии - в Семиречье (2 шт.) и на Тянь-Шане (3 шт.).

Первая семиреченская прорезная обойма была найдена в кургане 24 могильника Капчагай III в Илийской долине. Она имела квадратную форму, ее размеры 3,7 х 3,7 см [Акишев, Кушаев 1963: табл. 2. 12] (рис. II. 7). Практически аналогична ей бронзовая обойма, происходящая из кургана 34 Джал-Арыка II в Кетмень-Тюбинс-кой долине (ее размеры: 4 х 3,6 см). Очень сходна с описанными выше обойма из другого запад-нотяныпаньского могильника (Кок-Бель, курган 25), отличающаяся только более удлиненными пропорциями (4,9 х 3,3 см) [Кожомбердиев 1975:171]. Возможно, остатки железной обоймы второго типа происходят из кургана 25 Бесша-тыра (рис. III. 4). Как говорилось выше, данное погребение по сопуствующему инвентарю датируется VI в. до н.э. [Акишев, Кушаев 1963:69-72, рис. 65].

Особым вариантом поясных обойм второго типа является массивная квадратная обойма, снабженная в нижней части не вырезом, а петлей, происходящая из кургана 2 Джал-Арыка II с Западного Тянь-Шаня. Размеры обоймы 5,5 х 5,5 см; размеры петли: 1 х 2,6 см [Степная полоса... 1992, табл. 32.24] (рис. III. 11).

Чрезвычайно близка к поясным обоймам рассматриваемого типа двойная зооморфная бляха-накладка из кургана 14 могильника Ка-дырбай III в Семиречье. На обеих квадратных половинках накладки изображен хищник, терзающий оленя. В нижней части каждая из них имеет овальней вырез, аналогичный поперечному вырезу обойм второго типа [Агеева 1959: 84-85, рис. 2. 14] (рис. III. 2). Несомненно, что бляхи-накладки подобного типа могли только появиться под прямым влиянием прорезных поясных обойм.

С некоторыми оговорками ко второму типу поясных обойм можно отнести массивную железную бляху с загнутыми краями, инкрустированную золотыми стилизованными фигурками птичек из Кетмень-Тюбинской долины (могильник Джал-Арык II, курган 7). В нижней части она имеет узкую горизонтальную прорезь. Размеры бляхи: 7,5 х 6,2 см1.

Ко второму типу обойм условно можно отнести подквадратную бронзовую бляху из могильника Аличур II на Памире. Она так же, как и другие обоймы рассматриваемого типа, имела отверстие в нижней части и крепилась к поясу при помощи шпеньков, расклепанных на концах. Размеры бляхи: 4,1 х4,2 см [Литвинский 1972:54, табл. 18. 7] (рис. III. 12). Датируется она III в. до н.э. по сопутствующим зажимно-черешковым железным наконечникам стрел [Иванов 2007: 66, рис. 2].

Датировка обойм второго типа в Центральной Азии различными исследователями сильно варьирует. Г.А. Кушаев датировал обойму из Капчагай III Ш-П вв. до н.э. Но в целом дата этого кургана может быть и более ранней, чему не противоречит погребальный инвентарь кургана, в котором она была найдена [Акишев, Кушаев 1963: 69-72]. Тяныпаньские обоймы К.И. Ташбаева датировала VI-V вв. до н.э. [Таш-баева 1987-а: 9].

Таким образом, в Центральной Азии прорезные обоймы суммарно датируются VI—II вв. до н.э. Эта датировка практически полностью подтверждается широким кругом аналогий таких обойм из Алтая, Тувы, Хакассии и Западной Монголии, где они, помимо квадратной и прямоугольной формы, могут также иметь трапециевидную. Отдельные экземпляры второго типа обойм встречаются у ранних кочевников Южного Урала [Смирнов 1977: 26, рис. 11. 22; Смирнов 1981: рис. 7. 3, 9,8], а единичная находка отмечена даже в Нижнем Поволжье [Клепиков 2002: 81, рис. 28. 10], но в последнем случае там она имеет явное восточное происхождение, так как для савроматских памятников этого региона прорезные поясные обоймы не характерны. Впрочем, раннее происхождение, видимо, имеет несколько необычная прорезная прямоугольная обойма из кургана 2 могильника Иртяш 14 в Южном Зауралье, снабженная на внешней стороне дополнительной петелькой, такой же, как у некоторых обойм первого типа из этого же региона, которые также были найдены в данном погребении, как упоминалось выше [Таиров 2004: рис. 1.6].

В Лесостепном и Горном Алтае они также датируются VI—III (II) вв. до н.э. [Киселев 1949: 170-174, табл. XXXVIII. 12, XXXIX. 17; Добжан-ский 1990: 21-22, табл. IX. 7; Могильников 1997: 71-72]. В Туве аналогичные обоймы были найдены в памятниках VI—III вв. до н.э. [Мандельштам 1983: 31-33, рис. 2. 8; Степная полоса... 1992: табл. 77. 72-73]. Хакасские экземпляры подобных обойм Н.Л. Членова отнесла к V-IV вв. до н.э. [Членова 1967: 64, табл. 15. 15-16]. В Западной Монголии обоймы второго типа происходят из погребений V—III вв. до н.э. [Нов-городова 1989: 267, 278]. На Южном Урале и в Нижнем Поволжье находки таких обойм датируются концом VI - началом IV в. до н.э. [Клепиков 2002: 81]. Но в памятниках самого конца Ш-П вв. до н.э. прорезные обоймы практически не известны, за редким исключением, поэтому, скорее всего, бронзовые прорезные обоймы могут датироваться только VI—III вв. до н.э. Впрочем, можно выделить раннюю группу (VI-V вв. до н.э.) прорезных обойм, которые имеют одинаковые отверстия с обеих сторон (такие обоймы, в частности, известны из Нурманбет IV, Николаевки II, Вавилонки), в то время как более поздние - более крупный прямоугольный вырез с внутренней стороны.

Отдельного внимания заслуживает датировка особых вариантов обойм второго типа или же блях-накладок, связанных своим происхождением с последними, что также может косвенно указывать на время появления и распространения прорезных обойм.

Двусоставную бляху-накладку, напрямую имитирующую обоймы второго типа, Е.И. Агеева датировала IV—III вв. до н.э. Эта датировка не вызывает никаких возражений, так как сцена терзаний и сами позы животных на бляхе в значительной мере стилизованы и переданы нечетко, что может говорить о позднем этапе развития скифо-сибирского звериного стиля, но, с другой стороны, композиция передана реалистично и не наполнена фантастическими чертами, как в гунно-сарматское время.

Массивная обойма с петлей в нижней части из Кетмень-Тюбинской долины не имеет прямых аналогий в нашем регионе, хотя в некотором отношении ей близки более ранние по времени рифленые обоймы с петлей из Приаралья, которые упоминались выше. По погребальному инвентарю кургана, в котором она была обнаружена, наиболее информативные вещи из которого - это железный кинжал и круглая бляха с изображением крылатых коней, может датироваться V-IV вв. до н.э. [Кожомбердиев 1975-6: 179; Ташбаева 1987-6: 32]. Хотя мы склоняемся к датировке только IV в. до н.э. Наиболее близкой аналогией ей может считаться обойма с изображением оленя с вывернутой задней частью из кургана 3 Бийского могильника в Лесостепном Алтае. М.П. Завитухина датировала ее самым концом скифского периода [Завитухина 1961: 101, 106-107, рис. 4. 7], но эта датировка в настоящее время не может считаться бесспорной.

Железная массивная бляха из кургана 7 Джал-Арыка II не имеет прямых аналогий и по-своему уникальна. Но она достаточно однозначно датируется по сопутствующему ей комплексу наконечников стрел и рукояти кинжала - IV в. до н.э. [Кожомбердиев 1977: рис. 3; Ташбаева 1987-6: 32].

Бронзовая бляха-накладка из могильника Аличур II на Восточном Памире, как упоминалось выше, может датироваться III в. до н.э. по железным наконечникам стрел особого типа.

Получается, таким образом, что подражания прорезным обоймам существовали в IV-III вв. до н.э., т.е. позднее времени появления самих прорезных обойм в Центральной Азии; возникли они, несомненно, под влиянием последних и сосуществовали с ними до конца сакского периода в регионе.

Итак, центральноазиатские прорезные обоймы и подражания им в целом существовали параллельно с южносибирскими и монгольскими в VI—III вв. до н.э.

Что же касается происхождения или появления прорезных обойм в нашем регионе, то этот вопрос практически невыяснен. Впервые в Центральной Азии обойма, очень сходная с обоймами второго типа, встречена на наборном поясе вместе с простыми обоймами в могильнике Нурманбет IV, курган 3 в Центральном Казахстане (рис. 1.1), который датируется, как упоминалось выше, VII-VI вв. до н.э. [Кадырбаев 1966: 344, рис. 39. 1]. Эта обойма имела узкую трапециевидную форму и сквозной крупный вырез на обеих сторонах. В Южном Зауралье сходная трапециевидная прорезная обойма сопутствовала простым гладким обоймам в погребении кургана могильника Николаевка II, также датирующемся VII-VI вв. до н.э. [Таиров 1988:29-30, рис. 2. 5]. Здесь же, в Зауралье, в Варненской курганной группе были найдены остатки железной прорезной обоймы, которым сопутствовали простые ременные обоймы [Таиров 2004: рис. 1. 3]. В связи с этим логично предположить, что прорезные обоймы ведут свое происхождение от простых обойм первого типа. Предполагать, что они были привнесены в Центральную Азию извне, например из Южной Сибири, не приходится, так как там они также появляются в VI в. до н.э. Генетическая связь обойм первого и второго типов подтверждается неизменностью внешней формы, дополнившейся только внутренним и внешним вырезами. Это свидетельствует о том, что примерно в VI в. до н.э. происходит дальнейшее определение функций поясных обойм - теперь они предназначались преимущественно для подвешивания оружия и другого воинского снаряжения, а число обойм на боевых поясах уменьшается до одной-двух [Добжанский 1990: 21; Могильников 1997: 71]. Но, с другой стороны, происходит увеличение ширины самого боевого пояса в последующие века, о чем свидетельствует массивность обойм и блях-накладок VI—III вв. до н.э. Если в ранне-сакское время - VII-VI вв. до н.э. - металлические поясные обоймы были 3-3,5 см в длину и 1-2 см в ширину, то позднее обоймы второго типа достигают 4-6 см в длину и ширину, т.е. пояса становятся шире, а значит, повышается их защитная функция.

Как же фиксировались боевые портупейные пояса с металлическими обоймами на торсе воина? Ответ на этот вопрос не совсем ясен. Металлическая пряжка со шпеньком всего один раз найдена вместе с обоймой второго типа в могильнике Кок-Бель на Западном Тянь-Шане (Кетмень-Тюбинская долина). В других случаях никаких намеков на пряжки в погребениях нет. Аналогичная ситуация отмечена в Лесостепном Алтае. По подсчетам В.А. Могильникова, только в единичном случае массивная пряжка сопутствовала прорезной обойме [Могильников 1997: 71]. Скорее всего, боевые пояса, снабженные обоймами, как и в раннескифское время, продолжали завязывать ремешками, хотя не исключена возможность, что использовали деревянные пряжки. К примеру, достаточно широкое распространение подобных пряжек зафиксировано в конце пазырыкского времени в Горном Алтае [Кубарев 1992: 77-85].

Впрочем, в качестве застежек поясов могли использоваться пряжки из могильника Та-гискен, найденные в курганах 31 и 54 [Итина, Яблонский 1997: рис. 12. 1; 45. 7], а также из могильника Уйгарак - курган 27 [Вишневская 1973: табл. IX. 5].

По мнению М.А. Итиной и Л.Т. Яблонского, подобные пряжки из Восточного Приара-лья могли служить для крепления чумбурного блока, то есть в качестве части конской упряжи [Итина, Яблонский 1997: 61]. Впрочем, с другой стороны, нельзя не отметить значительную близость этих пряжек, особенно тагискенских, к поясным застежкам, известным в раннескифское время в Центральном Казахстане, на Алтае и в Туве [Шульга 2007: 34-35, 37, рис. 6. 2-4, 7, 8]. Но то обстоятельство, что все пряжки были найдены в ограбленных погребениях, затрудняет их точную функциональную идентификацию. К тому же на раннем этапе развития скифоид-ных культур для крепления подпружных ремней седла использовали преимущественно парные пряжки, в то время как во всех перечисленных погребениях они одиночные. Рассмотрим внимательнее остальной погребальный инвентарь, сопровождавший эти захоронения.

К примеру, в кургане 31 Тагискена не было найдено ни одного предмета, связанного с конским убором, зато там имелась застежка от колчана. А в кургане 54 был найден наконечник стрелы. Все эти обстоятельства в совокупности могут указывать на наличие боевых поясов, к которым был подвешен, по крайней мере, колчан. В Уйгараке пряжка была найдена среди скопления предметов, связанных с конской упряжью, поэтому вполне вероятно, что она могла относиться к ней, но не исключается ее принадлежность и к поясной гарнитуре. Итак, в двух из трех случаев предпочтение можно отдать предположению, что пряжки были именно застежками от поясов, от которых, впрочем, ничего не сохранилось, кроме них самих.

Отдельным видом боевых поясов ранних кочевников Центральной Азии были пояса, покрытые с внешней стороны фигурными бляшками. Единственный хорошо сохранившийся пояс этого типа представлен в знаменитом кургане Иссык. Несмотря на то что он парадный, несомненно, что он имитирует собой настоящий боевой пояс. Он был украшен с одного конца массивной подпрямоугольной зооморфной бляхой в виде оленя, две таких же бляхи украшали другой конец пояса; между ними располагались еще 13 зооморфных блях, имеющих очертания песочных часов. Получалось, таким образом, что массивные бляхи в виде оленей прикрывали живот воина. Но кроме явных защитных функций эти бляхи имели и практическое значение: между ногами оленей имелись отверстия, которые, как и прорези обойм второго типа, служили для подвешивания оружия, в частности меча и кинжала, найденных в Иссыке. Ширина пояса достигала 4,8-5 см (рис. 2). Как считал К.А. Акишев, иссыкский пояс завязывался специальными ремешками на животе [Акишев 1978: 68-70]. Датируется данный пояс, как и курган Иссык в целом, IV в. до н.э.

То, что иссыкский пояс не является чисто ритуальным, а копирует реальные боевые пояса, подтверждается находками металлических блях-накладок сходной формы (южносибирские исследователи обычно их называют «бабочковидными»), но лишенных зооморфных мотивов и близких по времени иссыкским [Могильников 1997: 71, рис. 54.10,55].

С поясной гарнитурой, предназначенной для подвешивания к поясу оружия и других предметов, могли также быть связаны зооморфные бляхи с Восточного Памира и Тянь-Шаня.

На Памире, в частности, это массивная фигура фантастического животного (7,8 х 5,6 см) и бляха в виде оленя (4,6 х 3,7 см) из кургана 7 Тегермансу I [Литвинский 1972: 63-64, табл. 22. 1,3] (рис. IV. 1,2). Тем более вероятна связь этой бляхи с боевыми поясами, что в этом кургане были обнаружены остатки кожаного ремня, а сами бляхи находились на тазу погребенного. Здесь же был найден железный акинак [Литвинский 1972: 23]. Впрочем, одна из блях служила, скорее всего, поясной пряжкой. Датируется данный курган VI в. до н.э.

На Западном Тянь-Шане с боевыми поясами могла быть связана золотая фигурка тигра, найденная в могильнике Акчий-Карасу, курган 7 [Степная полоса... 1992: табл. 32.27].

Третью группу сакских боевых поясов составляют пояса, от которых в погребениях сохранились только массивные костяные или металлические пряжки.

Костяные пряжки в Центральной Азии зафиксированы пока только в Ферганской долине и на Западном Тянь-Шане (Кетмень-Тюбинская долина)2. Они имели форму двух видов: полуовальные и трапециевидные.

Полуовальные костяные пряжки были найдены в могильниках Актам и Кунгай в Фергане. Актамская пряжка имела с округлой стороны поперечную прорезь и железный шпенек, а с противоположной, прямой стороны - пять сквозных отверстий для крепления к ремню. Размеры пряжки: 4,6 х 3,9 см. [Гамбург, Горбунова 1957: 86, рис. 29. 13] (рис. III. 6). Пряжка из Кунгая почти аналогична ей, но не имеет шпенька и прорези и обладает небольшими уступами с прямой стороны. Размеры пряжки: 2,9 х 3 см [Горбунова 1961: 179, рис. 12. 10]. Не совсем ясно, как она застегивалась. Возможно, она была наконечником ремня, о чем говорят небольшие уступы с той стороны, которой она крепилась к поясу. Датируются обе пряжки суммарно VI-IV вв. до н.э. по общей дате погребальных памятников эйлатано-актамского типа [Горбунова 1962: 103-106].

Трапециевидные пряжки были найдены в памятниках Ферганы (Актамский могильник) и Кетмень-Тюбинской долины (могильник Акчий-Карасу). Ферганская пряжка имела удлиненнотрапециевидную форму. По краям она была украшена циркульным орнаментом. На узкой стороне она имела четыре отверстия. Ее длина - 6,6 см, ширина - 3,2-4 см [Гамбург, Горбунова 1957: 82, рис. 29. 12] (рис. III. 10). Тяныпаньская пряжка - парная и имеет более крупные размеры, на ее узких концах сохранилось по три отверстия [Ташбаева 1987-а: 9].

Ферганская трапециевидная пряжка датируется VI-IV вв. до н.э. по общей дате Актамского могильника. Тяныпаньская пряжка, скорее всего, датируется Ш-П вв. до н.э., так как именно в это время появляются пояса с крупными парными пряжками, распространение которых связывается с восточным культурным импульсом [Добжанский 1990: 22].

Примечательно, что костяные пряжки полуовальной формы в сакское время известны только в Ферганской долине и нигде более в Центральной Азии. Впрочем, схожие пряжки известны в Орлатском могильнике гораздо позже - в первой половине 1-го тыс. н.э. В рассматриваемый период пряжки такой формы известны в памятниках V—III вв. до н.э. Горного и Лесостепного Алтая [Киселев 1949: табл. XXXII. 14; Горбунов 1999:47-51, рис. 1.10], Тувы [Грач 1980: 35. 10, 61. 6]. Что же касается трапециевидных пряжек, то они известны в Ташкурганском могильнике в Восточном Туркестане [Восточный Туркестан... 1988: рис. 26. 5], а также в Туве, в могильнике Аймырлыг [Мандельштам 1983: 33, рис. 2. 9; Степная полоса... 1992: табл. 77. 80-83], причем в последнем случае они все были парными.

Металлические пряжки представлены двумя основными видами: простые и зооморфные.

К первому виду относится одна железная пряжка из Актамского могильника. Она имела овальную форму с овальным же отверстием с одной стороны. По ее бокам местами сохранились небольшие сквозные отверстия для крепления к ремню. Размеры пряжки - 7,4 х 4 см [Гамбург, Горбунова 1957: 86, рис. 29. 13] (рис. III. 5). Датировка - VI-IV вв. до н.э.

Несомненно, что актамская пряжка имитировала собой костяные образцы. Об этом говорят отверстия на ней, расположенные аналогично костяным пряжкам. Кроме того, как упоминалось выше, в Кочкорской долине известна очень сходная костяная пряжка из раскопок А.К. Абетекова [Абетеков 1988].

Ко второму виду - зооморфным пряжкам -относится массивный бронзовый экземпляр из Берккаринского могильника в Западном Семиречье. На пряжке изображена львиная голова, держащая в пасти птицу, которая образует стилизованный выступ-крючок, предназначенный для застегивания пояса. Со стороны гривы льва пряжка имеет поперечную прорезь для крепления к поясу. Второе отверстие расположено между челюстями хищника. Размеры пряжки: 4,5 х 8 см [Бернштам 1947: 9-11, рис. 5-6; Степная полоса... 1992: табл. 37. 20] (рис. III. 13). Возможно, первоначально она была парной, но установить это достоверно невозможно, так как погребение, в котором она была обнаружена, было ограблено [Бабанская 1956: 202]. А.Н. Бернштам датировал данную пряжку Ш-П вв. до н.э., основываясь на аналогиях из Шибе в Горном Алтае, ранее датировавшегося II—I вв. до н.э., но в настоящее время последний памятник относится исследователями к концу собственно пазырыкского периода [Степная полоса... 1992: 170-171, примечания 2 и 3]. Поэтому есть все основания датировать рассматриваемую зооморфную пряжку IV—III вв. до н.э.

В Центральной Азии пряжка из Берккары не имеет даже отдаленных аналогий. Примечательно, что стилистически сходные бляшки известны в скифских древностях Восточной Европы, причем использовались они не только в качестве поясных пряжек, но и для бронирования внешней поверхности пояса. Некоторые из этих пряжек были парными [Черненко 1968: 64-68, рис. 36-37].

Таким образом, кожаные боевые пояса с металлическими и костяными пряжками существовали у ранних кочевников Центральной Азии в VI—III вв. до н.э. В первую очередь, видимо, они были предназначены для защиты торса воина, о чем говорит их ширина - не менее 4 см. Возможно, они предназначались и для ношения оружия, для этого в самом поясе могли проделывать сквозные отверстия (ширина пояса это позволяла) или привязывали дополнительные ремешки. К примеру, пояса саков на персеполь-ских рельефах практически на всех изображениях лишены накладок или обойм и снабжены только пряжками, но, тем не менее, к ним подвешено оружие. Причем, насколько можно судить по изображениям, оно привешивалось при помощи простых отверстий в поясе.

Исходя из всего изложенного выше, можно констатировать, что в эпоху ранних кочевников в Центральной Азии существовало три основных группы боевых поясов, частично совпадающие с четырьмя основными типами поясов, выделенных В.Н. Добжанским для кочевников азиатских степей в скифское время [Добжанский 1990:21-24]:

  • 1) пояса с металлическими обоймами,

  • 2) пояса с накладными металлическими бляхами, часто выполненными в зооморфном стиле,

  • 3) пояса с массивными костяными или металлическими пряжками, в некоторых случаях - парными.

Хронологически все три группы поясов существовали в Центральной Азии практически одновременно. Хотя, самыми ранними пока что могут считаться пояса с металлическими обоймами, появляющиеся около VII в. до н.э., которые позднее - в середине 1-го тыс. до н.э. -видоизменяются: простые поясные обоймы сменяются прорезными и их число сокращается до одной-двух. Примерно в это же время распространяются пояса с различными бляшками-накладками и поясными пряжками и сосуществуют с поясами с обоймами до конца сакского периода в Центральной Азии.

Суббота, 20 марта 2021 00:00

ТАШТЫКСКИЕ ГРАВИРОВКИ НА ТЕПСЕЕ

Источник: АРХЕОЛОГИЯ И ЭТНОГРАФИЯ АЛТАЯ. Сборник научных трудов. – Горно-Алтайск, 2004. – Выпуск 2. – 140 с.

ТАШТЫКСКИЕ ГРАВИРОВКИ НА ТЕПСЕЕ Панкова С.В. (г.Санкт-Петербург) 

Тепсейский историко-культурный микрорайон занимает особое место в археологии Южной Сибири. Памятники, исследованные здесь Красноярской экспедицией, представили всю колонку культур Минусинского края от эпохи бронзы до средневековья. Исключительное значение имели раскопки на Тепсее для изучения таштыкской культуры. Только одно из открытий – планки с резными изображениями – обогатило ее удивительным источником, представляющим «новое звено в развитии изобразительного искусства древних народов Азии» (Грязнов М.П., 1979, с.4). Кроме того, открытие планок позволило уверенно считать таштыкскими наскальные изображения, выполненные в близкой манере и технике, ранее атрибутируемые лишь по единичным признакам (Кызласов Л.Р., 1960, с.91). Однако на самóм Тепсее таштыкские петроглифы были представлены минимально. Одновременно с исследованием склепов, в 1966-1968 гг. Каменский отряд экспедиции под руководством Я.А.Шера занимался поиском и копированием петроглифов, находящихся на тепсейских скальных выходах. Таштыкских рисунков тогда обнаружено не было. В 1983-1984 гг. исследования на Тепсее были продолжены петроглифическим отрядом Кемеровского университета, выявившим ряд новых изображений. Основные работы проводились в Волчьем логу, непосредственно примыкающем к площадке со склепами (Грязнов М.П., 1979, рис.2). По системе нумерации Я.А. Шера, отличной от топографии погребальных памятников, этот участок обозначен как Тепсей II; лог также называют Тепсейским. Среди найденных здесь изображений оказались три одиночные таштыкские фигуры, выполненные в технике выбивки (Советова О.С., 1995, рис.2-14; 9-1,2; Blednova et al., 1995). Что касается гравировок, они были зафиксированы Н.В. Леонтьевым лишь в удалении от основных памятников – на одном из тепсейских «зубьев». Обилие гравировок в склепах все же вселяло надежду на открытие подобных изображений на близлежащих скальных выходах. Предпринятый в 2003 г. поиск гравировок в Тепсейском логу выявил целую композицию. Она расположена в глубине лога, на третьей от устья гряде, примерно на середине высоты имеющихся скальников, которые не образуют здесь четких ярусов. Плоскость размером 120 х 90 см размещается в центре отдельного скального останца с пологой площадкой перед ним (рис.1). Гравировки расположены на участке 95х60 см, на высоте 10-20 см от поверхности земли. Обращенная к западу (ЗЮЗ), плоскость оптимально освещена в 13-14 часов. Ее поверхность сильно выветрена, а фигуры прорезаны очень тонко, так что читаются с трудом. Композиция включает изображения двух быков, двух человеческих фигур, молодого лося или марала, маралухи, лошади и взрослого лося (рис.2). Рядом с последними фигурами присутствуют скопления тончайших резных линий, которые прочтению не поддаются. Схематичная фигура в центре плоскости изображает, возможно, медведя. В правом нижнем углу плоскости изображен разделенный надвое заштрихованный прямоугольник, а в левой части – спираль с окружающими ее неясными линиями. Из всей композиции особенно интересны фигуры быков и медведя (?), на которых стоит остановиться подробнее. Бегущие быки представляют парные, почти идентичные фигуры, каждый с подогнутой передней ногой. У обоих быков акцентированы мощные горбы, а холки переданы продольной штриховкой. Рога нижнего быка серповидные, у верхнего они показаны поразному. Под шеей верхнего быка видна неясная зигзагообразная линия, передающая, возможно, шерсть. Изображения быков хорошо известны по деревянным планкам Тепсея и Ташебы. На них шесть пар быков – четыре из них сохранились почти полностью, а две восстанавливаются по изображениям ног и хвостов – впряжены в какое-то земледельческое орудие, отдаленно напоминающее борону (Грязнов М.П., 1979, рис.59-2; 61-2; Подольский М.Л., 1998, рис.1-3а). Пары расположены по две в ряд, но фрагментарность изображений не позволяет судить, соединены ли они в четверки. На тепсейской планке 2 показано общее, одно на четверых быков орудие, а на планке 4, видимо, общее ярмо. Парные изображения бегущих «в ногу» быков известны и среди рисунков на скалах. Помимо тепсейской плоскости, они дважды встречены среди таштыкских гравировок на горе Георгиевской у с. Тесь (Красноярский край), на горе Куртуяк в Ширинском районе Хакасии (рис.3,1) и на курганной плите у д.Подкамень в долине Черного Июса (AppelgrenKivalo H., 1931, abb.96). В отличие от гравировок на планках, никаких дополнительных приспособлений у них нет. Тепсейская плоскость выделяется наличием фигуры человека непосредственно за быками. Никаких специальных атрибутов у фигуры нет (воин? погонщик? охотник? пахарь?) однако ее расположение вплотную к быкам позволяет видеть в композиции единую смысловую группу. На плакетках за быками также показаны человеческие фигурки: на тепсейском фрагменте это раненый стрелой воин со штандартом или, скорее, погонщик с кнутом (Грязнов М.П., 1979, рис.59-2), на ташебинском, возможно, лучник (Подольский М.П., 1998, рис.1-3а). По справедливому замечанию М.Л.Подольского, видимое взаимодействие между группами – «слоями» фигур в таштыкских композициях часто отсутствует. Относительно быков на планках не сразу понятно, где же проходит граница «слоя» – относятся ли к быкам расположенные позади них фигуры или они действуют в каком-то своем измерении. С учетом композиции из Тепсейского лога пару быков и фигуру человека позади них можно считать сюжетно и композиционно связанными. Сцены с быками на планках более детальны и выразительны в плане заложенной в них идеи, чем наскальные гравировки. Тепсейская плоскость сближает эти источники, позволяя предполагать, что и на скалах подразумевались те же упряжки, но в редуцированном виде – без орудия. На скалах, в отличие от планок, встречаются и одиночные фигуры быков: две на Ошкольской писанице (Appelgren-Kivalo H., 1931, abb.302), две на Георгиевской, одна на Суханихе. Безусловно, нет оснований приписывать всем быкам на скалах роль тягловых животных. Однако ни в чем другом их роль в композициях и возможная специфика также не прослеживается. Судя по приведенным примерам, бык или пара быков – один из самых распространенных таштыкских образов. Особенно ярко это проявляется на фоне практического отсутствия их изображений в памятниках Минусинского края скифского периода. В постскифское время они представлены выбивками на Большой Боярской писанице и на г.Куня (Дэвлет М.А., 1976, с.9, табл.V-VI; Вяткина К.В., 1961, табл.XLII-4), тогда же в Южной Сибири появляются поясные пластины с изображениями яков (Дэвлет М.А., 1980). Можно предполагать связь этих престижных изделий с последующим распространением быков среди персонажей таштыкского творчества, однако таштыкские образы имеют совершенно иной характер. На бронзовых пластинах фигуры яков противостоят друг другу, их позы «предвещают начало схватки» (Дэвлет М.А., 1990, с.59). В таштыкских композициях идея единоборства напрочь отсутствует. Запряженные в орудия животные не агрессивные быки, а скорее зависимые волы, т.е. их образ имеет совершенно иную окраску. Основная же специфика быков с планок в том, что они явно представляют сюжет, связанный с земледелием. Наличие земледелия у таштыкцев сомнений не вызывает: на поселениях неоднократно встречены зернотерки и мотыги, в погребальных памятниках – зерна проса. Однако найденные орудия «очень примитивны, что не позволяет говорить о высоком уровне земледелия» (Вадецкая Э.Б., 1992, с.245). Свидетельств применения таштыкцами орудий плужного типа не известно, а вывод Л.Р. Кызласова об использовании сохи (и, соответственно, тягловых животных – С.П.), все еще гипотетичен, т.к. получен «типологически» на основании случайных находок (Кызласов Л.Р., 1960, с.180). Однако принципиальных противоречий для такого вывода нет. Впрягаемые в орудия волы использовались в обеспеченных хозяйствах Северного Алтая и Тувы (Потапов Л.П., 1935, с.73; Вайнштейн С.И., 1972, с.162), так что и для таштыкского населения подобная возможность вполне допустима. Если представленные на планках события мыслились как происходившие в Минусинской котловине, изображения упряжек быков могут стать свидетельством применения тягловых животных для обработки земли в хозяйстве таштыкцев. Тягловый скот мог использоваться не всем населением, а какими-то отдельными группами – более зажиточными или специализированными. Примеры последних выявлены в оседлых центрах хунну (Давыдова А.В., 1995, с.60), известны на военно-пахотных поселениях Ханьского Китая и Тувы монгольского времени (Васильев Л.С., 1960, с.89; Вайнштейн С.И., 1972, с.157). Что за орудия влекут за собой волы, отражены в них реально употреблявшиеся предметы или лишь сильно искаженные образы? На всех трех планках представлена одна и та же конструкция – некая удлиненная основа с прикрепленными к ней четырьмя (?) зубьями. Эти идентичные фигуры происходят из разных памятников, что свидетельствует о наличии общего прототипа и возможности его выявления. В культурах Саяно-Алтая этого времени изображения быков единичны (Килуновская М.Е., 1998, рис.1, 11-12), а подобные таштыкским упряжки или сцены земледельческого содержания не известны. Близкие изображения есть в Китае, земледелие в котором было значительно более развито. Росписи и барельефы на стенах гробниц эпох Хань и Северная Вэй представляют сцены пахоты, боронования, укладки стогов (см.например Hsio-Yen Shin, 1959, fig.9; Brinker H., Goepper R., 1980, s.183, kat.40). Эти изображения интересны для нас тем, что здесь встречаются конкретные аналогии орудиям, запечатленным на планках. Наиболее близкая из них – красочное изображение бороны на стенах гробницы у д.Dingjiazha (провинция Ганьсу), относящейся к периоду 386-441 гг. (рис.3,2). Другое орудие представлено на стенной росписи конца II в. н.э. в Helingeer/Helingol (Внутренняя Монголия) (James J.M., 1987, fig.11). Живописно размытые контуры изображения не позволяют привести здесь его прорисовку. Судя по иллюстрации, оно как бы совмещало черты плуга и бороны. Орудия, представляющие вещественные аналогии изображениям на планках, известны среди этнографических материалов из Афганистана. Еще в начале XX в. здесь употреблялись т.н. конные лопаты – приспособления, состоящие из поперечной доски с прибитыми к ней железными или деревянными зубьями, функционально близкие бороне (рис.3,3). Там же зафиксирован особый тип молотилок, представляющий деревянный вал с зубьями, а также выравнительные доски малы, наиболее близкие таштыкским изображениям (рис.3,4)(Вавилов Н.И., Букинич Д.Д., 1929, рис.71, 142). Бороны в виде брусов с зубьями приведены Н.Я. Бичуриным в числе традиционных земледельческих орудий Китая (Бичурин Н.Я., 1844, черт.15-17). Такая конструкция, по-видимому, была универсальна. Значит, представленные на планках рисунки могли отражать вполне реальные образы, прототипами которых были орудия типа бороны. Среди приведенных Н.Я. Бичуриным орудий неожиданно привлекает внимание т.н. беззубая борона лàо, т.к. она представляет аналогию «геометрической» фигуре в правом углу тепсейской плоскости (рис.3,5). Беззубая борона, по Н.Я. Бичурину, «не имеет зубьев, а промежутки между брусками переплетены прутьями подобно плетню; употребляется для углаживания пашень» (там же, с.22). Заштрихованные поля тепсейской фигуры также могли передавать плетеную конструкцию. Разумеется, такое сходство может быть и случайным. Однако примыкающие к прямоугольнику зубчатая и прямолинейная фигуры в свою очередь оказываются аналогичны бороне и ярму с планок. Вместе эти неизбежно спорные аналогии выглядят более основательно, позволяя видеть в тепсейской фигуре изображения двух земледельческих орудий, соединенных с ярмом для волов. Другим специфичным и загадочным образом тепсейской плоскости является фигура животного в ее центре. Это изображение фрагментарно и схематично, но по округлым очертаниям тела и отсутствию явно выраженного хвоста можно угадать в нем фигуру медведя. Перед медведем изображен какой-то предмет с отростками, напоминающий ветвь – медведь как будто держит ее в передних лапах. Подобных композиций среди таштыкских гравировок не известно. В то же время четыре фигуры медведей, действительно держащих какие-то удлиненные предметы, присутствуют среди изображений Сулекской писаницы (рис.4,2) (Appelgren-Kivalo H., 1931, abb.77). В результате осмотра писаницы оказалось, что у одного из сулекских медведей на верхушке такого предмета имеется метелковидное завершение, сближающее его с тепсейской фигурой. В этих смежных по времени и родственных по создавшему их населению памятниках могли отразиться общие представления, связанные с медведем. На плоскости из Тепсейского лога действия медведя не понятны, он зримо не связан ни с одной из окружающих фигур. Однако присутствие рядом предмета, не характерного для обычного зверя, позволяет считать его каким-то особым персонажем. Необыкновенная роль медведей среди таштыкских образов отмечена Ю.И.Михайловым: на тепсейских плакетках они имеют преувеличенное число пальцев и занимают стандартное положение между дикими животными и воинами, взнуздывающими “особых” коней (Михайлов Ю.И., 1995, с.18-19). К сказанному можно добавить, что медведи не просто находятся рядом, а непосредственно участвуют во взнуздывании: в одном случае медведь держит в зубах уздечку (?) (планка 2), а в других та же, по-видимому, уздечка уже находится в руках воина (планки 3 и 6) (Грязнов М.П., 1979, рис.59-1, 3; 61-4). На сохранившейся части планки 2 конь отсутствует, однако расположенный у ее слома воин со щитом показан в такой же специфичной позе, что и аналогичный воин на планке 3, в одной руке которого уздечка, а другой он держит коня за челку (там же, рис.59,1, фиг.9). Это позволяет реконструировать присутствие коня на недошедшей до нас части планки. Изображение медведя в данном случае только подтверждает это предположение. Таким образом, внешне роль медведя на планках выражена в подношении уздечки «герою». Судя по особому виду коней и облачению воинов, не только медведь (медведица по Ю.И.Михайлову) – ключевой образ среди представленных диких животных, но и вся композиция, включающая медведя, коня и воина, является важнейшим моментом повествования на планках. Помимо тепсейских фигур – на планках и на скале – в таштыкских памятниках известны и другие изображения медведей. Они найдены в третьем логу на Суханихе (Советова О.С., Миклашевич Е.А., 1999, табл.6-1), на Ошкольской писанице (Панкова, Архипов, 2003, рис.2), на горе Озерной в районе Сулека1 (рис.4,1). Фигура с Озерной отличается утрированно длинным носом, придающим медведю несколько фантастичный вид. Выдающееся изображение медведя, выполненное в таштыкской манере, происходит из Тувы – это огромная выбитая фигура с рч. Малый Баян-Кол (Дэвлет М.А., 1976а, табл.55). Таким образом, изобразительные памятники свидетельствуют об очевидном внимании к фигуре медведя в таштыкскую эпоху, причем часто подчеркивается его особая роль или необычные качества. В скифское время изображения медведей на Среднем Енисее встречаются редко и подчас сомнительны (Советова О.С., 2002). Достоверно медвежьи фигуры представлены в постскифской композиции с г.Куня (там же, рис.1-3). Здесь же мы видели и быка, и может быть не случайно появление на Куне сразу двух новых образов, характерных в дальнейшем для одной культуры. В отличие от быков, известных в основном в Минусинской котловине, фигуры медведей в таштыкское и тюркское время представлены значительно шире. Не говоря о лесных районах Западной Сибири, где медведь издавна был излюбленным образом, он встречается на скалах Тувы и Алтая, становится значимым персонажем в памятниках тюркского круга (Дэвлет М.А., 1995, рис.1; Соёнов В.И., 2003, рис.1,4; Савинов Д.Г., 2002, с.184; Кляшторный С.Г., Кубарев Г.В., 2002, рис.1). Несмотря на простоту композиции из Тепсейского лога, она затрагивает сразу несколько аспектов таштыкского искусства и культуры в целом. Фигуры быков и медведей представляют новые образы, получившие распространение на Среднем Енисее в таштыкскую эпоху. Новизна этих образов заключается не только в самих персонажах, но и в их характере – земледельческом для быков и фантастическом, «очеловеченном» для медведей. Фигура медведя, кроме того, позволяет сопоставить таштыкские гравировки с некоторыми «кыргызскими» изображениями Сулекской писаницы. Парные фигуры волов вновь обращают нас к проблеме таштыкского земледелия, игравшем, видимо, существенную роль в жизни таштыкцев. Тепсейские гравировки показывают, что содержание наскальных образов может раскрываться из близких сюжетов на планках, а проблема соотношения этих видов источников выступает особенно явно. Тепсейские планки справедливо считаются эталонами таштыкских изображений, однако и памятники наскального искусства, если рассматриваются серийно, также весьма информативны. Гравировки на планках и скалах взаимно дополняют друг друга, и без привлечения наскальных рисунков изучение таштыкского искусства уже вряд ли возможно. Пока из наскальных изображений опубликована лишь малая часть, так что важно появление каждой новой композиции. Краткость нашего визита на Тепсей не позволила осмотреть все плоскости этого памятника, где могут быть найдены и другие таштыкские гравировки. Однако первостепенной задачей, на мой взгляд, является скорейшая публикация известных изображений, многие из которых открыты уже очень давно.

Тининова Е. Е. МИГРАЦИЯ ХАКАСОВ В ГОРОДСКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ РЕСПУБЛИКИ ХАКАСИЯ В ПОСТСОВЕТСКИЙ ПЕРИОД: ПРИЧИНЫ, ДИНАМИКА, ПОСЛЕДСТВИЯ / Енисейская Сибирь в истории России (к 400-летию г. Енисейска) [Электронный документ] // Материалы Сибирского исторического форума. Красноярск, 23–25 октября 2019 г. — Красноярск: ООО «Лаборатория развития». 2019. — 452 с.

МИГРАЦИЯ ХАКАСОВ В ГОРОДСКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ РЕСПУБЛИКИ ХАКАСИЯ В ПОСТСОВЕТСКИЙ ПЕРИОД: ПРИЧИНЫ, ДИНАМИКА, ПОСЛЕДСТВИЯ

Аннотация. В статье рассматривается роль сельско-городской миграции хакасского этноса в системе урбанизационного развития региона, причины переезда коренных жителей Хакасии в города и степень их адаптации там. Показаны структура и динамика миграционных потоков. Автор приходит к выводу о необходимости регулирования миграционных процессов в регионе.

Ключевые слова: сельско-городская миграция, этническая миграция, адаптация, урбанизация, перепись населения, город, хакасы, Хакасия.

Настоящая статья построена на трех переписях населения: Всесоюзной переписи населения 1989 г. и Всероссийских переписях населения 2002 г. и 2010 г. С 1989 по 2010 г. количество хакасов в регионе увеличилось всего примерно на 700 человек: в 1989 г. в Хакасии проживало 62,9 тыс. хакасов, в 2010 г.— 63,6 тыс. человек. Численность городских хакасов при этом росла чуть быстрее: если в 1989 г. в городских поселениях республики проживало 22 379 хакасов, то в 2010 г. уже 24 382 человека. То есть абсолютная численность городского хакасского населения увеличилась на 2 тыс. человек, его доля в общей численности хакасов в субъекте с 35,6 до 38,4 %, удельный вес хакасов в городском населении вырос с 5,5 до 6,8 %. Основную часть прироста хакасов-горожан в данный период обеспечила сельско-городская миграция.

Основные причины сельско-городской миграции связаны с социально-экономическими трудностями, характерными для сельской местности: безработица и низкий по сравнению с городами уровень жизни. Всероссийская перепись населения 2010 г. зафиксировала, что уровень занятости городского населения Хакасии значительно выше сельского. В городской местности из 224 950 человек трудоспособного возраста были заняты трудовой деятельностью 160 970 человек, то есть 71,6%. В сельских поселениях уровень занятости экономической деятельностью среди лиц трудоспособного возраста ниже на 9,1 пункта и составил 62,5% (64 815 человек из 103 747). Сравнительный анализ уровня жизни городского и сельского населения страны также свидетельствует о наличии целого комплекса социально-экономических проблем в современном российском селе [2].

Несомненно, часть мигрантов, переехавших в город, в том числе и хакасов, находится в поиске больших возможностей для саморазвития и самореализации. Среди приезжих преобладает молодое население, цель переезда которого в город связана с желанием продолжить образование или с семейными обстоятельствами.

В 2018 г. с целью определения факторов и уровня адаптации хакасов к городским условиям в Хакасии был проведен этносоциологи-ческий опрос. Для эмпирического исследования были выбраны представители двух основных этнических групп — хакасов и русских. Согласно выборке, в республике было опрошено по 500 городских хакасов и 500 русских, а также 500 сельских хакасов, имеющих опыт проживания в городе, но вернувшихся обратно в сельскую местность.

Один из вопросов, заданных респондентам, позволяет установить мотивы переезда в город сельских жителей республики. Он был сформулирован следующим образом: «Что побудило Вас уехать из села/деревни?». Опрос подтвердил, что большинство мигрантов вынуждены были переехать в город в связи с отсутствием работы в деревне (24,6% опрошенных). Второй по популярности ответ (если не брать в расчет тех людей, которые переехали жить в город в детском возрасте по решению родителей) — «желание жить лучше» (24,1 %), третий — «в связи с учебой» (20,8%). В этой части результаты исследования не противоречат данным подобных этносоциальных опросов в регионе, проводимых в предыдущие годы [1, 3].

Интересно, что хакасы чаще, чем русские, связывают причины своего переезда в город с семейными обстоятельствами: будь то вступление в брак (13,2 /о опрошенных хакасов и 12 /о русских) или переезд к детям (2,4% и 1,6% соответственно). Между тем хакасы реже русских перебираются в город в связи с учебой детей (5,4 % хакасов и 7,4 % русских). Связано это не с более низкой степенью образованности среди хакасов, а с наличием более тесных контактов между родственниками у хакасов, нежели у русских. Зачастую хакасские дети, приехавшие из деревень, обучаясь в городе, либо проживают у родственников, либо находятся под их контролем.

Русские чаще хакасов указывают в качестве веской причины миграции в городские поселения наличие межнациональной напряженности (2 % у русских и 0,6 % у хакасов). Остальные мотивы переезда среди хакасов и русских одинаково популярны: низкий уровень жизни (13 %), скучная и однообразная жизнь в деревне (5,6%), перевод или направление на работу (3,3 %), выход на пенсию (1,5%), неблагоприятный климат (0,7%), ухудшение экологической обстановки (0,3 %).

Таким образом, большинство хакасов мигрируют сегодня в города в связи с вынужденными обстоятельствами. Очевидно, что в данной ситуации им сложнее адаптироваться к новым условиям [4, с. 52]. Процесс их адаптации в городской среде зачастую бывает либо затяжным, либо вовсе приводит к тому, что мигранты-хакасы бывают вынуждены вновь переезжать в сельскую местность. Только в период с 2001 по 2007 год из городской в сельскую местность вернулись 1 175 человек [5, с. 16]. Вместе с тем сегодня эти разнонаправленные процессы миграции населения из села в город и обратно -явление обыденное, это своеобразный тренд развития современного общества в аспекте его пространственной мобильности [6, с. 60].

К сожалению, сегодня архивы не содержат сведений о направлении сельско-городских миграций, поэтому посчитать точное количество хакасов-мигрантов в городах и определить их социально-демографические характеристики невозможно. Примерные данные о структуре миграционных потоков нам могут дать лишь массовые социологические опросы.

Наиболее мобильной частью населения является молодежь, поэтому неудивительно, что именно люди этой возрастной группы составляют основной массив мигрантов. Опрос 2018 г. подтвердил, что большинство опрошенных хакасов переехали жить в город в возрасте до 35 лет (69 %). Цель их переезда в город связана с желанием продолжить образование или в связи с семейными обстоятельствами, которые являются доминирующим мотивом миграции для людей средних возрастов. Социологическое исследование адаптивного поведения основных этнических групп Хакасии, проведенное в 2006 г., показало, что среди мигрантов-хакасов примерно половину составляют те, кто находится в браке и имеет одного-двух детей [1, с. 12].

Среди мигрантов преобладают женщины (58%), что подтверждает многолетнюю историю наблюдения за данным процессом [3, с. 21]. Наиболее высокие показатели миграционной активности зафиксированы у хакасов со средним специальным (39,4%) и высшим (29,8%) образованием. Несмотря на это, в городе многие из них смогли устроиться только в качестве рабочих (38,4%). Лишь каждый четвертый хакас, переехавший жить в город, относится к категории служащих среднего звена (сотрудникам или специалистам), среди служащих высшего звена их доля составляет всего 2,4 % опрошенных. Трудятся хакасы-мигранты чаще всего в сфере обслуживания (19% респондентов), строительства (11,6 %), образования и науки (10,6 %).

Более половины (52%) респондентов-хакасов переехали жить в город из небольшой деревни (с населением менее 500 жителей) или большого села (34,2 %) республики, из сельских поселений других регионов страны — 11,4% опрошенных хакасов. Нашлись даже те, кто переехал в городские поселения Хакасии из других стран — 2,4 %.

Хакасы-мигранты достаточно быстро адаптируются в городе, так как сегодня уже сложно провести четкую границу между городом и селом: «сельская» среда уже не является типично сельской, особенно если речь идет о крупных селах или расположенных близко с городскими поселениями. Жители таких сел часто бывают в городе и нередко работают там.

Проведенные среди хакасов социологические опросы свидетельствуют о том, что сельское коренное население республики имеет достаточно широкую и объективную информацию о городском образе жизни. Это обусловлено следующими обстоятельствами. Во-первых, многие респонденты имеют опыт проживания в городе в период получения среднего специального или высшего профессионального образования. Во-вторых, значительная часть респондентов работала или сейчас работает в городе. В-третьих, миграции в города привели к тому, что подавляющее большинство респондентов в сельской местности имеют близких родственников в городах (98,2 % опрошенных в селе хакасов) [3, с. 22]. Контакты же с городскими родственниками и друзьями способствуют распространению урбанистических форм культуры в сельской местности.

На адаптивных возможностях приезжих хакасов в городе положительно сказывается трансформация социального потенциала мигранта, который в современных условиях максимально приближен к городскому. Речь идет о таких его критериях, как образование, квалификация, состояние здоровья, интеллектуальный потенциал, мировоззрение, нравственные и моральные установки, художественно-эстетический потенциал, социальные связи, окружающая среда и т.д. [7, с. 105].

В связи со сравнительно поздним включением хакасов в процессы урбанизации в регионе они вписались в уже сложившиеся города, где преобладало русское население, не сформировав собственные городские поселения. Большая часть городского коренного населения сегодня проживает в Абакане — 78 % всех городских хакасов Хакасии (19 тыс. человек, согласно Всероссийской переписи населения 2010 г.) или 11,5 % населения города.

Вторым по численности хакасов городом в республике является Черногорск. Здесь проживает около 1,2 тыс. представителей хакасского этноса, или всего 1,6 % всех жителей города. Также невелика доля хакасов в остальных городах региона: в Абазе — 2,1 % (355 человек), в Саяногорске — 0,9 % (577 человек), в Сорске — 6 % (723 человека). Традиционно хакасскими считаются южные районы Хакасии, в том числе Аскизский район, в состав которого входят три поселковых совета. Однако и здесь численно хакасы уступают русским. В Аскизском поссовете их численность составляет 1,8 тыс. человек, или 35,4% поселка, в Бискамжинском — 98 человек (7,2 %), в Вер-шино-Тейском — 218 человек (5,8 %).

Этносоциологический опрос 2018 г. позволил также исследовать миграционные настроения городских жителей хакасской национальности. В анкете были представлены вопросы, связанные с желанием респондентов сменить место жительства и его причинами. На вопрос о желании переехать из своего городского поселения утвердительно ответили 30 % опрашиваемых.

Среди основных причин, по которым респонденты хотели бы переехать, чаще всего были названы отсутствие собственного жилья (30,3 %), трудности с устройством на работу (16,4 %), низкая заработная плата (15 %) и выход на пенсию (15%).

Анализ ответов по направлению потенциальной миграции показал, что 39,3 % потенциальных мигрантов планируют переехать в другой город за пределами Хакасии, 27,3 % — в то село, откуда приехали, 12,7 % — в другой город Хакасии, 9,3 % — в другую страну, 8 % — в другое село Хакасии и 3,4 % — в другое село за пределами республики.

Интерес представляет градация ответов респондентов на указанные вопросы исходя из их места жительства. Менее всего склонными к переезду оказались респонденты отдаленных от центра городских поселений. 92,9 % хакасов — жителей Вершины Теи не планируют менять место своего проживания, похожая ситуация наблюдается в Бискамже (86,2 %), Сорске (80 %) и Абазе (77,8 %). При этом если жители данных населенных пунктов и планируют уезжать, то либо в другой город республики, либо в село, откуда приехали. Напротив, жители Абакана, Чер-ногорска, Саяногорска и Аскиза мечтали бы уехать жить в города за пределами Хакасии.

Урбанизация хакасского этноса неизбежно приводит к его трансформации. Например, несмотря на то, что процесс этнической консолидации хакасов до сих пор не завершен, стирание границ между хакасскими субэтносами в городе происходит значительно быстрее, чем в деревне. В условиях полиэтнической городской среды хакасы вынуждены быстрее интегрироваться, забывая о существующих субэтнических различиях. Ассимиляционные процессы в городе обостряют проблему этнической идентичности хакасов. Город оказывает влияние не только на национальную хакасскую культуру и традиции, но также формирует новые социальные стратегии поведения хакасов, предугадать последствия которых пока невозможно. Негативно сельско-городская миграция сказывается на развитии сельских поселений республики. В связи с тем что основную часть в миграционных потоках составляет молодежь, в сельской местности ухудшается демографическая ситуация.

Поэтому регулирование внутрирегиональных миграционных процессов в республике сегодня должно стать одной из задач региональной власти. С одной стороны, необходимо снизить темпы сельско-городской миграции за счет государственной поддержки сельской молодежи и сел в целом, с другой стороны, нужно разработать инструменты адаптации мигрантов в городах, не забывая при этом о потребности сохранения хакасской культуры.

Заина А. Л. ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ, СОХРАНЕНИЯ И ПОПУЛЯРИЗАЦИИ ДРЕВНИХ ОБЪЕКТОВ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ КРАСНОЯРСКОГО КРАЯ /  Енисейская Сибирь в истории России (к 400-летию г. Енисейска) [Электронный документ] // Материалы Сибирского исторического форума. Красноярск, 23–25 октября 2019 г. — Красноярск: ООО «Лаборатория развития». 2019. — 452 с., С. 255-258

ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ, СОХРАНЕНИЯ И ПОПУЛЯРИЗАЦИИ ДРЕВНИХ ОБЪЕКТОВ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ КРАСНОЯРСКОГО КРАЯ

Аннотация. Енисейская Сибирь богата своим древним историко-культурным наследием. С гжелью его сохранения необходимо создание сети музеев-заповедников, которые включают наскальные рисунки и прилегающие другие объекты археологии (стоянки, могильники, жертвенники и др.). Это создаст определенные условия для решения ряда задач социального, экономического и культурного развития нашего региона.

Ключевые слова: Енисейская Сибирь, историко-культурное наследие, объекты археологии, петроглифы, музеи-заповедники, культурный туризм, научно-познавательный интерес, гражданская ответственность.

Приенисейская Сибирь в силу своих природногеографических особенностей издавна привлекала богатством своих ресурсов древнего человека. На Енисее и Ангаре обнаружены стоянки палеолитического человека, жившего десятки и сотни тысяч лет назад, и, возможно, предка «американцев», пересекших Берингов пролив в ледниковый период. В эпоху новокаменного века человек освоил практически все пространство Енисейского региона от Таймыра до Тувы. Уже в 3 тыс. до н.э. в степях Среднего Енисея появилось скотоводство и колесный транспорт, человек стал осваивать металл (медь). Своеобразная Окуневская культура эпохи ранней бронзы отличается уникальными шедеврами монументального творчества, созданными 4 000 лет назад которым нет аналогов в мировом масштабе. В эпоху развитой бронзы 3 000 лет назад развиваются ранние формы кочевого скотоводства, появляются колесницы. Это связано с масштабной миграцией индоевропейцев на восток. Она отмечена в Енисейском регионе появлением ан-дроновской культуры, границы которой охватывают широкие просторы Казахстана, Урала и Сибири. Причем название эта древняя мегакультура получила по первым находкам у с. Андроново в Ужурском районе Красноярского края. В эпоху поздней бронзы бронзолитейное производство енисейцев достигает наивысшего расцвета. Высококачественные образцы минусинских карасукских бронз мы можем наблюдать даже в южных провинциях Китая. В скифское время на Енисее складывается своеобразная татарская культура, практически идентичная культуре скифов Причерноморья. В устье р. Тасеевой (приток Ангары) находится самое северное в Азии скульптурное каменное изваяние антропоморфного вида, где выявлен уникальный жертвенный комплекс этого периода [4]. Последующие глобальные исторические события также нашли отражение на берегах Енисея: гуннская экспансия, появление ранних государственных образований, монгольское нашествие и др. Революционным событием в истории раннего средневековья стало появление и распространение енисейской рунической письменности (VI-VII вв.).

Но не только богатым арсеналом древних вещественных свидетельств отличается Приенисейская Сибирь. Здесь как нигде сконцентрированы памятники наскального искусства, сюжеты которого ярко иллюстрируют основные вехи развития культуры наших предшественников от эпохи камня до средневековья и этнографической современности. Только одно дело — изучить, а другое — сохранить памятники древней истории. В настоящее время чрезвычайно актуальны вопросы популяризации древнего историко-культурного наследия, развития внутреннего культурного туризма. Но без должной охранительской деятельности, научного обеспечения организованной туристической и экскурсионной деятельности мы рискуем потерять многие известные уникальные объекты.

Позитивные шаги в деле пропаганды и популяризации через СМИ памятников древней культуры часто несут «нездоровые» последствия: неконтролируемые посещения объектов и связанные с ним акты вандализма, грабительские раскопки. Особенно страдают археологические объекты открытого типа — памятники наскального искусства. Документально поставленные на государственную охрану, они фактически не защищены от внешнего влияния как со стороны природы, так и человека [5].

Поэтому необходимо создание особо охраняемых территорий (музеи-заповедники), которые должны включать не только памятники древнего наскального творчества, но и прилегающие археологические объекты (стоянки, могильники, производственные и культовые места). Заповедный статус территории и музейная сохранность объектов на ее площади, квалифицированная экскурсионная деятельность и контролированный туризм, регламентированная научно-исследовательская деятельность могут быть реально гарантированы при наличии соответствующего учреждения культуры с полагающимся штатом профессиональных работников. Подобный позитивный пример мы можем наблюдать в соседней Кемеровской области, в музее-заповеднике «Томская писаница». Согласно Государственной стратегии формирования системы достопримечательных мест, историко-культурных заповедников и музеев-заповедников в Российской Федерации предполагалось до 2015 г. создать систему историко-культурных заповедников и музеев-заповедников в субъектах РФ, в том числе на территории Красноярского края, в Шарыповском районе (музей-заповедник «Шарыпово») [3, с. 2]. Но, несмотря на проводимый комплекс мероприятий по сохранению объектов древнего историко-культурного наследия на территории нашего края, реальных действий, направленных на музеефикацию памятников археологии вообще и наскальных рисунков в частности, в настоящее время, к сожалению, пока не наблюдается [2].

Позитивные шаги в этом направлении можно увидеть в Хакасии, где с 2009 года идет процесс создания музеев под открытым небом на базе памятников наскального искусства и исследованных курганных комплексов («Казановка», «Улуг-Хуртуяхтас», «Усть-Сос», Полтаковский музей наскального искусства, «Древние курганы Салбыкской степи», «Малоарбатская писаница» и др.). Идея музеефикации археологических памятников в Хакасии витала в умах еще в 80-е годы ХХ-го столетия, но ее активная реализация пришлась на начало XXI века, когда была принята республиканская целевая программа «Популяризация объектов культурного наследия и развитие культурного туризма в Республике Хакасия на 2009-2013 годы», основной идеей которой стало создание в регионе сети музеев под открытым небом. Эта программа уникальна и пока не имеет аналогов в Российской Федерации. Но наряду с достижениями у хакасских коллег есть ряд проблем. Так, помимо финансовых вопросов, вскрылась острая нехватка квалифицированных специалистов в области экскурсионнотуристической и музейной деятельности, научно-исследовательской работы [1].

К сожалению, подобная, далеко не оптимистичная перспектива ожидает и нас. До недавнего времени вполне успешно развивалось музееведческое направление на историческом факультете КГ11У им. В. П. Астафьева по направлению подготовки «музеология и охрана памятников», «туризм и экскурсионная деятельность». Студентами и магистрантами был проведен не только мониторинг современного состояния объектов древнего историко-культурного наследия, изучены многие памятники, но и разработаны проекты музеев-заповедников на территории Краснояркого края («Шалаболинская писаница», «Тесин-ский», «Учум», «Каратаг», «Тепсей», «Гора Кедровая» и др.) [7; 8]. Но в последние годы данное направление подготовки сворачивается по причине отсутствия бюджетных мест при очередном наборе абитуриентов. Усугубило положение повышение стоимости за платное обучение. Реанимировать создавшуюся ситуацию и решить проблему может только социальный заказ со стороны Министерства культуры края.

Не все обстоит хорошо и с археологическим образованием, высоким уровнем которого всегда отличался исторический факультет КГПУ им. В.П. Астафьева. В последние годы свертывается преподавание археологии, истории материальной культуры народов Сибири и др. Археологическая практика, которая позволяла студентам непосредственно постичь древнее прошлое края, по причине отсутствия финансов аннулирована и в последние годы частично компенсировалась за счет научно-исследовательских грантов, участие в которых охватывало ограниченный круг студентов и носило «точечный» характер. Но даже многие выпускники, мотивированные желанием исследования древнего историко-культурного наследия нашего края, имеющие практический опыт археологических изысканий, не могут найти применения своих сил по причине ограниченности соответствующих штатных должностей в тех немногих учреждениях, которые еще могут проводить данную деятельность (КККМ, КГПУ, СФУ, МРКМ и др.). По данной причине многие из них в лучшем случае реализуют свои потенции во время эпизодических охранно-спасательных работ, в худшем — пополняют ряды «черных копателей».

Соответственно, в настоящее время красноярцы практически не могут конкурировать с другими образовательными и научно-исследовательскими центрами (КемГУ, ИГУ, ИАЭт СО РАН, ИИМК и др.), которые с каждым годом наращивают свою активность археологических исследований на территории Среднего Енисея, материалы которых так или иначе «уплывают» из нашего региона и становятся известны нам спустя годы и, как правило, только по публикациям в научных изданиях.

Промышленное освоение Приенисейской Сибири в настоящее время связано с проведением археологической экспертизы (согласно ФЗ № 73 от 2002 г.), что породило волну возникновения всевозможных организаций, получивших лицензию на проведения археологических исследований. К сожалению, большинство их ориентировано на получение финансовых выгод, а не качественное обследование территорий, где планируется производство земляных работ. На этом фоне позитивно себя позиционируют ООО «Красноярская Геоархеология», НПО «Археологическое проектирование и изыскания», в состав которых влились по вышеуказанным причинам выпускники красноярских вузов (КГПУ, СФУ) и которые активно сотрудничают с образовательными и культурными учреждениями края (КККМ, КГПУ, СФУ, МРКМ и др.). Но и данные организации часто вынуждены пополнять ряды своих сотрудников за счет специалистов из других регионов, решать вопросы повышения квалификации, прохождения стажировок своих работников за пределами края в ведущих научных центрах России. В результате многие широкомасштабные работы, которые проводились, и проекты, которые реализуются на территории нашего края, курируются сторонними организациями. Например: «Богучанская ГЭС» — ИАиЭт СО РАН (Новосибирск), «ж.д. Курагино — Кызыл» — ИИМК (Санкт-Петербург) и др.

Соответственно определяется круг задач, которые необходимо решать в ближайшее время:

— активно взращивать местные квалифицированные кадры в деле археологии, этнографии, музееведения и охраны объектов культурного наследия, а также культурного туризма и экскурсионной деятельности;

 

— стимулировать и расширять существующие, создавать новые и реанимировать старые научно-исследовательские, образовательные и культурные центры данных профилей8

 

— при разработке и планировании охранно-спасательных работ, археологических исследований аварийных объектов приоритет отдавать в деле их реализации местным научно-исследовательским, образовательным и культурным центрам как основным исполнителям, а не субподрядчикам;

 

— для контроля и мониторинга объектов культурного наследия, их учета, пресечения актов вандализма и грабительских раскопок создать филиалы Центра по сохранению историко-культурного наследия Красноярского края согласно районированию региона;

 

— в целях реальной охраны объектов древнего и традиционного культурного наследия, развития культурного туризма создать историко-культурные, природно-исторические особо охраняемые территории (музеи-заповедники, национальные парки). Продуктивна разработка и реализация целевой программы (краевого или федерального уровня) на 2020-2030 гг. В «пилотном» варианте необходимо ее апробировать в 2020 году на примере проектируемых музея-заповедника «Шалаболинская писаница», природно-исторического парка «Койское белогорье» [6].

Успешное решение вопросов по организации историко-культурных музеев-заповедников позволит решить насущные задачи научного, образовательного, воспитательного, просветительского характера:

— изучение, сохранение и популяризация историко-культурного наследия;

 

— развитие научно-познавательного интереса к древнему прошлому (прежде всего у школьников);

 

— повышение общеобразовательного исторического уровня у молодежи;

 

— развитие научного и других видов туризма (как отечественного, так и международного) на территории края;

 

— воспитание уважительного отношения к истории родного края, развитие патриотизма, формирование гражданской ответственности у подрастающего поколения.

Более того, активное вовлечение в работу музеев местного населения поможет решить актуальные задачи современности социального характера: возрождение российской глубинки, сибирской деревни, занятости населения, возвращение молодежи в село.

Реализация данной программы, несомненно, поднимет престиж Красноярского края не только на отечественном, но и международном уровне, создаст определенные условия для решения ряда задач социального, экономического и культурного развития нашего региона.

Страница 1 из 132