×

Предупреждение

JFolder: :files: Путь ведёт не к каталогу. Путь: /var/www/u1107145/data/www/askizon.ru/images/БОЕВЫЕ ПОЯСА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ
×

Внимание

Simple Image Gallery Pro: ошибка при отображении галереи изображений.
Пожалуйста, убедитесь, что каталог, который вы используете в тегах плагина, существует и содержит допустимые типы файлов изображений: images/БОЕВЫЕ ПОЯСА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ
AskizON

AskizON

Источник: Древности Сибири и Центральной Азии. Сборник научных трудов, посвященный юбилею В.И. Соенова. Горно-Алтайск: ГАГУ, 2014. № 7(19). 256 с. C. 182-194

ОСОБЕННОСТИ РАСПОЛОЖЕНИЯ ИНВЕНТАРЯ В ПОГРЕБЕНИЯХ РАННЕСРЕДНЕВЕКОВЫХ ТЮРОК АЛТАЕ-САЯНСКОГО РЕГИОНА - Серегин Николай Николаевич

Традиции расположения предметов сопроводительного инвентаря в могиле являются важным показателем погребального обряда обществ древности и средневековья. Изучение данного элемента ритуала позволяет рассматривать вопросы, связанные с местом конкретных вещей в представлениях людей, реконструировать особенности использования изделий, определять специфику этнографического облика умерших и т.д. В настоящей работе рассмотрены традиции размещения предметов сопроводительного инвентаря в захоронениях раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона (2-я половина V - XI вв. н.э.).

Особенности реализации обозначенного элемента обряда рассматриваются на материалах более 300 раскопанных погребений на территории Алтая, Тувы и Минусинской котловины. Многие памятники раннесредневековых тюрок ограблены или разрушены, результаты полевых исследований на ряде комплексов опубликованы лишь частично. Поэтому количество случаев достоверной фиксации места расположения предметов различно для конкретных категорий изделий. Вместе с тем, имеющейся информации оказалось достаточно для выявления основных традиций, существовавших у номадов раннего средневековья (рис. 1—4).

Показателем мужских погребений раннесредневековых тюрок являлось вооружение. Одним из наиболее распространенных предметов в рамках обозначенной категории находок был лук, представленный в захоронениях Алтае-Саянского региона 2-й половины I тыс. н.э. роговыми накладками. Место их размещения зафиксировано для 49 могил. Судя по выявленным тенденциям, лук чаще всего был расположен справа от умершего человека, либо на правой части скелета - 31 случай (63,26%) (рис. 1). Слева рассматриваемый предмет вооружения помещен только в 10 (20,4%) могилах. Кроме того, отмечено его расположение сверху, на умершем человеке - 5 (10,2%) (рис. 2), а также на костяке лошади - 3 (6,12%) (рис. 3). Интересно, что последняя из отмеченных ситуаций зафиксирована только в материалах раскопок на могильнике Белый Яр-11 в Минусинской котловине [Поселянин А.И., Киргинеков Э.Н., Тараканов В.В., 1999, с. 89-90, 94]. Вероятно, это отражает локальные традиции ритуала, характерные для племен, оставивших некрополь. Судя по расположению лука, он мог быть приторочен к седлу лошади.

Нередко рядом с роговыми накладками находились сохранившиеся остатки берестяного колчана. Точное его расположение отмечено в ходе исследований 51 погребения раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона. Так же, как и лук, колчан чаще всего был помещен справа от умершего человека, либо на правой части скелета - 26 случаев (50,98%) (рис. 1). Слева от погребенного рассматриваемый предмет воинского снаряжения располагался в И (21,56%) могилах. Столь же часто колчан находился сверху, на груди умершего воина (рис. 2). В одном случае он был помещен «в ногах» погребенного. Наконец, дважды отмечена традиция, связанная с помещением колчана в районе седла лошади (рис. 3). Так же, как и при рассмотрении традиций расположения лука, данная ситуация зафиксирована только на памятнике Белый Яр-11 [Поселянин А.И., Киргинеков Э.Н., Тараканов В.В., 1999, с. 90, 94].

Гораздо менее распространенной группой находок было клинковое оружие. Расположение меча в погребении зафиксировано в 10 случаях. Преобладающим являлось помещение таких предметов слева от человека или на левой части скелета - 7 (70%). Судя по всему, это отражает традиционный способ ношения «под правую руку». При этом в ряде случаев меч находился не в районе пояса умершего человека, а был положен рядом (рис. 2). В двух захоронениях раннесредневековых тюрок зафиксировано помещение рассматриваемого изделия справа от погребенного, и однажды - сверху, на скелете. Другие тенденции отмечены для кинжалов, место расположения которых зафиксировано в 6 могилах. Чаще всего такие предметы вооружения находились справа на поясе умершего человека - 3 (50%) случая. Однажды кинжал был помещен слева. Интерес представляет зафиксированное дважды обнаружение рассматриваемого оружия у черепа погребенного. Вероятно, это связано с расположением кинжалов рядом с жертвенной пищей. Отметим, что последняя из описанных ситуаций зафиксирована при исследовании погребений, которые по ряду признаков (наличие зеркала, пряслица, гребня и др.) отличаются от «стандартных» мужских захоронений и, возможно, принадлежат женщинам. Дополнительным подтверждением этому является расположение кинжалов, отражающее использование данных предметов не в качестве оружия, а скорее как бытовых предметов.

Менее очевидны тенденции расположения в могиле таких предметов вооружения и воинского снаряжения, как боевой топор, копье и доспех. В первых двух случаях основной причиной, ограничивающей возможность выявления каких-либо тенденций в рассматриваемом компоненте ритуальной практики, является редкость обозначенных находок. Что касается фрагментов доспеха, то они зафиксированы, за единственным исключением [Кубарев Г.В., 2002], в кенотафах, а также в «поминальных» оградках и «ритуальных» курганах [Серегин Н.Н., 2008, с. 148; 2010, с. 81; Тишкин А.А., Серегин Н.Н., 2013, с. 78]. Не исключено, что в «пустых» могилах раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона части защитного снаряжения являлись своего рода «заменой» отсутствовавшего человека, тело которого по различным причинам не могло быть захоронено.

Весьма многочисленной категорией находок в погребениях раннесредневековых тюрок являются орудия труда и предметы быта. Наиболее представительной группой таких изделий были ножи, место расположения которых отмечено при исследовании 68 могил. Нож помещался, главным образом, в районе пояса либо в руке умершего человека - 53 случая (77,94%) (рис. 1; 3). Другая традиция размещения обозначенных изделий косвенно подтверждает высказанные выше предположения по поводу нетипичного места нахождения кинжалов в некоторых погребениях. В 8 (11,76%) могилах нож располагался в районе черепа человека, здесь же была положена жертвенная пища. Нередко остатки тризны помещены «в ногах» погребенного человека. Именно здесь в трех захоронениях обнаружен и нож. Кроме того, зафиксированы единичные случаи расположения указанной группы изделий у плеча умершего человека и на костяке сопровождавшей его лошади.

Другим распространенным универсальным орудием труда в раннем средневековье было тесло. Место расположения таких предметов в погребениях раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона определено в 34 случаях. Чаще всего обозначенные изделия найдены на костяке лошади, в районе спины животного - 19 (55,88%) погребений (рис. 3). Судя по всему зафиксированная в ходе раскопок ситуация отражает то, что тесло находилось в переметной сумке, либо было приторочено к седлу. Другим вполне объяснимым вариантом было расположение рассматриваемого орудия труда в районе пояса умершего человека - 9 (26,47%) случаев. Менее однозначной представляется интерпретация достаточно четко выделяющейся традиции помещения тесла у головы погребенного, отмеченной в 5 (14,7%) могилах. Кроме того, однажды указанный предмет находился «в ногах» человека.

К орудиям труда традиционно относятся пряслица, обнаруженные почти исключительно в женских погребениях раннесредневековых тюрок. Обратим внимание на то, что вопрос о функциональном назначении таких предметов не однозначен. Большинством исследователей небольшие керамические или каменные диски с отверстиями рассматриваются как принадлежности ткацкого производства [Кубарев Г.В., 2005, с. 77-78], что подтверждает обнаружение в одном из погребений 2-й половины I тыс. н.э. на территории Тянь-Шаня пряслица, надетого на деревянное веретено [Табалдиев К.Ш., Худяков Ю.С., 1999, с. 62]. Вместе с тем, высказывались и другие варианты их интерпретации. А.А. Гаврилова [1965, с. 61] обозначила одну из таких находок как застежку от сумки. В.А. Могильников [1990, с. 156] не исключил оба представленных выше объяснения, однако также склонился в пользу рассмотрения пряслиц в качестве застежек. Оригинальное предположение об использовании данной категории изделий сделала Б.Б. Овчинникова [1990, с. 61]. Исследовательница, указав на известные ей этнографические параллели, посчитала, что пряслица могли использоваться для игры с лошадью. Д.Г. Савинов [1994, с. 149], рассматривая материалы раскопок женского погребения на памятнике Бертек-34, предположил, что в некоторых случаях керамические или каменные диски из памятников раннесредневековых тюрок являлись частью височных украшений.

Дополнительная информация о назначении рассматриваемых изделий может быть получена при рассмотрении традиций их расположения в могиле. Из отмеченных 9 случаев фиксации пряслиц в тюркских погребениях, в 5 захоронениях (55,5%) они были помещены на костяке лошади, почти всегда в районе седла. Данный вариант нахождения предметов свидетельствует либо об их использовании в качестве застежки седельной сумки, либо о хранении пряслиц в ней. Другая традиция связана с расположением изделий у головы умершего человека (33,3%), что косвенно подтверждает возможность их использования как составной части украшений. В одном погребении пряслице найдено у ног умершего человека. Такое же расположение рассматриваемых изделий отмечено в ходе раскопок женского захоронения раннего средневековья на территории Монголии [Худяков Ю.С., Турбат Ц., 1999, с. 84-85].

Другим маркером женских погребений раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона являлись костяные игольники. Назначение таких предметов не вызывает вопросов, так как в ряде случаев в них обнаружены остатки железных иголок [Длужневская Г.В., 2000, с. 180; Кубарев Г.В., 2005, с. 371]. Устойчивой традицией расположения указанных изделий, место нахождения которых отмечено в 5 могилах, являлось их помещение у правого бока умершей, между ребрами и локтем — 4 случая. Только однажды игольник находился за головой погребенного человека. Последняя ситуация является наиболее характерной закономерностью в расположении гребней и металлических зеркал, также чаще всего маркирующих женские захоронения раннесредневековых тюрок. Место нахождения костяных или роговых гребней отмечено при исследовании 9 могил. В 5 случаях изделие помещено в районе головы умершего человека (рис. 4), трижды - на поясе, и в одном погребении было зафиксировано у его ног. Точно такие же тенденции отмечены для металлических зеркал (12 экземпляров), нередко располагавшихся рядом с гребнем в одной сумочке-футляре (рис. 3). У головы умершего указанное изделие находилось в 5 могилах, в районе пояса погребенного зафиксировано в 4 случаях, дважды было помещено у ног человека и в одном захоронении - на костяке лошади. Отмеченные закономерности могут быть объяснены с точки зрения использования рассматриваемых предметов в повседневной жизни или с учетом специфики мировоззренческих представлений номадов. Помещение зеркал в радоне пояса погребенного человека, по всей видимости, было обусловлено тем, что они носились в поясной сумочке-футляре. Не исключено, что фрагменты изделий подвешивались прямо на пояс [Руденко К.А., 2004, с. 126]. Менее однозначной является интерпретация частого расположения изделий у головы умершего человека. Объяснение такой традиции может быть связано с непосредственной утилитарной функцией зеркала, которое помещалось рядом с головой, чтобы умерший мог «смотреться» в него [Худяков Ю.С., 2001, с. 95, 98]. Другое объяснение следует искать в наличии определенных представлений, связанных с этой частью тела. Особое отношение к голове человека возникло в древности [Медникова М.Б., 2004, с. 40] и имело различное проявление. Возможно, некоторые специфические элементы ритуала, зафиксированные при исследовании ряда погребений эпохи средневековья в Южной Сибири, могут быть объяснены именно с этой точки зрения [Молодин В.И., Новиков А.В., Соловьев А.И., 2003, с. 78-79].

Отметим, что зафиксированные традиции расположения металлических зеркал характерны не только для раннесредневековых кочевников Алтае-Саянского региона, но также получили широкое распространение в обрядовой практике многих обществ в широких территориальных и хронологических рамках [Тишкин А.А., Серегин Н.Н., 2011, с. 111—115]. В контексте объяснения обозначенных наблюдений определенный интерес представляют сведения о специфике использования металлических зеркал в обряде жителей Поднебесной империи - регионе, с которым связано происхождение большинства рассматриваемых находок из памятников номадов рассматриваемой общности. В древних и средневековых погребениях Китая такие изделия часто фиксируются среди других предметов сопроводительного инвентаря [Масумото Т., 2005, с. 302]. Имеются сведения о том, что в китайском обществе был распространен обычай подвешивания зеркала над изголовьем кровати для того, чтобы отогнать нечистую силу [Маракуев А.В., 1947, с. 169]. Закономерен вопрос о степени проникновения культурных традиций южных соседей в среду кочевников. С одной стороны, очевидно, что комплексы мировоззренческих представлений номадов и жителей Поднебесной империи различались коренным образом, что усугублялось сложными политическими отношениями. В то же время постоянные контакты элитных слоев общества скотоводов с китайскими дипломатами, торговцами и чиновниками не проходили бесследно. К примеру, вполне возможно, что некоторые орнаментальные сюжеты китайских зеркал могли восприниматься либо переосмысливаться кочевниками. Не лишенным оснований представляется предположение о том, что номады выбирали для подделки типы зеркал с определенными, более понятными им изображениями [Лубо-Лесниченко Е.И., 1975, с. 23]. В период раннего средневековья этому могло способствовать упрощение символики танских зеркал, которая стала менее каноничной и более доступной для некитайских народов [Масумото Т., 2005, с. 301]. Таким образом, можно рассматривать предположение о восприятии номадами традиций в размещении зеркал в погребении. Добавим, что факт заимствования элитными слоями номадов отдельных черт обряда жителей Поднебесной империи подтверждается материалами погребальных и поминальных комплексов кочевников «гунно-сарматского» и тюркского периодов [Худяков Ю.С., 2002, с. 148; Филиппова И.В., 2005, с. 19].

Другим предметом китайского импорта, зафиксированным в погребениях раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона, являются монеты. Бытование таких изделий в среде кочевников если и было связано с использованием их как эквивалента стоимости [Щербак А.М., 1960, с. 139-141], то, безусловно, только этим не ограничивалось. Не лишенным оснований представляется утверждение о том, что китайские монеты могли носиться как амулеты [Басова Н.В., Кузнецов Н.А., 2005, с. 135]. Свидетельством изменения первоначальных функций изделий можно считать благожелательные надписи на отдельных экземплярах [Добродомов И.Г., 1980; Кляшторный С.Г., 2006, с. 117]. Кроме того, существует предположение, что китайские монеты использовались для украшения одежды в качестве нашивных блях, являлись частью ожерелий, подвесок, входили в состав наборного пояса и др. [Троицкая Т.Н., Новиков А.В., 1998, с. 30; Камышев А.М., 1999, с. 59; Масумото Т., 2001, с. 52; Филиппова И.В., 2005, с. 15]. С другой стороны, во всех случаях, когда определено расположение рассматриваемых изделий в могилах раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона и Монголии, они находились в районе пояса умершего человека. Вероятно, данная ситуация отражает ношение монет в поясной сумочке, остатки которой сохранились в некоторых погребениях [Овчинникова Б.Б., 1982, с. 213; Савинов Д.Г., Павлов П.Г., Паульс Е.Д., 1988, с. 96]. Только в одном захоронении такая находка была помещена в районе черепа покойного.

Наиболее многочисленной группой находок из Поднебесной империи, обнаруженных в памятниках раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона и сопредельных территорий, были шелковые изделия. Широкое распространение шелка в среде кочевников определялось несколькими обстоятельствами. Безусловно, важной была эстетическая составляющая. Одежда из орнаментированных шелковых тканей демонстрировала определенное положение человека в обществе. Не меньшее значение имели гигиенические свойства рассматриваемого материала [Доде З.В., 2006, с. 164-166]. Очевидно, изделия из шелка стали неотъемлемой частью материальной культуры номадов, что отразилось в их использовании не только в быту, но и в погребальном обряде. Остатки шелковых тканей зафиксированы в 50 захоронениях раннесредневековых тюрок. Не исключено, что такие предметы присутствовали в большем количестве могил, однако по различным причинам не сохранились. Отметим, что далеко не во всех случаях авторами раскопок приведено описание таких находок, еще более редко они сопровождаются иллюстрациями. Тем не менее, имеющаяся информация позволяет сделать ряд выводов о специфике использования шелка в обрядовой практике рассматриваемой общности номадов.

Из этнографических материалов известно, что кочевники исследуемого региона зачастую хоронили умершего в той одежде, что человек носил при жизни [Дьяконова В.П., 1975, с. 49-50]. Вероятно, такая ситуация демонстрируется и результатами исследования погребальных памятников раннесредневековых тюрок. Именно частями одежды представлена большая часть шелка из захоронений. В погребениях кочевников 2-й половины I тыс. н.э. ткань сохранилась достаточно фрагментарно. Вместе с тем, характер расположения и степень концентрации шелка на костяке умершего человека позволяют в ряде случаев определить вид одежды. Чаще всего на погребенном зафиксированы остатки шелкового халата или кафтана [Лубо-Лесниченко Е.И., Трифонов Ю.И., 1989, с. 407; Худяков Ю.С., Кочеев В.А., 1997, с. 12; Кубарев Г.В., 2005, с. 28-29], в некоторых случаях утепленного войлоком [Вайнштейн С.И., 1958, с. 218; Кубарев Г.В., 2005, с. 27]. Встречена и меховая одежда в виде шубы, покрытой шелком [Могильников В.А., 1997, с. 201; Кубарев Г.В., 2005, с. 29]. Интерес представляют находки шелковых лент [Грач А.Д., 1968, с. 106; Вайнштейн С.И., 1954, с. 148], одна из которых, вероятно, использовалась для фиксации волос. В погребении раннего средневековья, исследованном в Казахстане, встречены остатки шелкового пояса [Кадырбаев М.К., 1959, с. 184, рис. 20а].

В некоторых захоронениях раннесредневековых тюрок, судя по имеющимся материалам, находилось несколько видов одежды. Остатки кафтана и двух рубах обнаружены в погребении на могильнике Монгун-Тайга в Туве. Реставрация этих тканей показала, что фрагменты шелковых одежд были свернуты и положены на грудь умершего [Грач А.Д., 1958, с. 29]. Похожая ситуация зафиксирована при исследовании одного из погребений могильника Катанда-Ш на Алтае, где свернутая одежда из шелка находилась в сумке рядом с человеком [Мамадаков Ю.Т., Горбунов В.В., 1997, с. 117]. Из этнографии тувинцев известно, что в погребение нередко помещалась «дополнительная» одежда, которая может пригодиться умершему человеку в загробном мире [Дьяконова В.П., 1975, с. 50].

Характер расположения шелка на умерших позволяет предположить, что в некоторых случаях ткешь использовалась как покрывало или погребальный сгшан [Грач А.Д., 1960, с. 127]. Похожая ситуация встречена в ходе раскопок одного из раннесредневековых захоронений Лесостепного Алтая [Горбунов В.В., Тишкин А.А., 2003, с. 284-286]. Возможно, более поздним проявлением данной традиции является зафиксированный у тувинцев обряд, согласно которому тело умершего человека заворачивали в войлок, а на лицо ему клали шелковый платок [Дьяконова В.П., 1975, с. 49].

Другим вариантом использовгшия китайского шелка в погребальном обряде раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона было создание из ткани специальных кукол, «заменявших» человека в кенотафах. Известно три тгпсих захоронения, раскопанных на памятниках Алтая и Тувы [Грач А.Д., 1960, с. 137, 141; Кубарев Г.В., 2005, с. 374]. Сооружение кенотафов кочевниками рассматриваемой общности предполагало соблюдение всех норм обрядности - наличие погребальной камеры, инвентаря и сопроводительного захоронения лошади. Отличием является только отсутствие умершего человека в силу невозможности, по различным причинам (к примеру, в результате гибели в дальнем военном походе), похоронить его на родине [Серегин Н.Н., 2008]. Очевидно, ткань на куклах, обнаруженных в кенотафах на месте предполагаемого человека, символизировала шелковые одежды.

Интересными находками в погребениях раннесредневековых тюрок являются небольшие шелковые мешочки. Судя по расположению в могиле, чаще всего они носились на поясе [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, с. 105; Вайнштейн С.И., 1966, с. 302-304], либо в кожаной сумочке [Овчинникова Б.Б., 1982, с. 213-214; Кубарев Г.В., 2005, с. 371, 376]. Кроме того, зафиксировано помещение рассматриваемых предметов на груди человека [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, с. ИЗ], а также в специальном тайнике [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, с. 114]. В ряде случаев в шелковых мешочках находились предметы, связанные, вероятно, с определенными культовыми представлениями. Особое внимание обращают на себя находки человеческих зубов [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, с. 105; Евтюхова Л.А., 1957, с. 210; Вайнштейн С.И., 1966, с. 302-304]. По мнению Л.Р. Кызласова [1969, с. 22] это были амулеты, помогавшие от зубной боли. С одной стороны, данная интерпретация выглядит вполне логичной. Вместе с тем, имеются основания для предположения о более сложных представлениях, реализованных в данном элементе погребального ритуала раннесредневековых тюрок. Так, уже в верхнем палеолите фиксируется использование человеческих зубов в качестве амулетов [Медникова М.Б., 2004, с. 127]. Суеверия, связанные с необходимостью сохранять зубы и оберегать их от какого-либо негативного воздействия, известны у многих традиционных обществ [Фрэзер Д., 1986, с. 43—44]. Не исключено, что похожие представления имелись и у кочевников Центральной Азии. Их универсальный характер подтверждается находками человеческих зубов в шелковых, кожаных или войлочных мешочках, сделанными при исследовании погребений номадов рассматриваемого региона различных хронологических периодов от раннего железного века до монгольского времени [Кубарев В.Д., 1984, с. 43; Войтов В.Е., 1990, с. 140; Полосьмак Н.В., 2001, с. 74; и др.].

Среди других своеобразных находок, обнаруженных в шелковых мешочках, отметим туго свернутую шелковую ленту, свернутый в кольцо конский волос, небольшие камни, косточка миндаля, рыбьи позвонки, а также различные изделия неизвестного назначения, главным образом, деревянные и костяные предметы. По мнению некоторых исследователей, эти вещи носили ритуальный или магический характер и могли являться своего рода оберегами [Овчинникова Б.Б., 1982, с. 213-214; 1990, с. 38; Кубарев Г.В., 2005, с. 58-59]. В одном из шелковых мешочков находились китайские монеты [Евтюхова Л.А., 1957, с. 212], особенности использования которых кочевниками Центральной Азии рассмотрены выше. Не исключено, что ритуальное назначение имела шелковая полоска с 75 узелками, встреченная в исследованном кенотафе тюркской культуры [Грач А.Д., 1960, с. 127].

Помимо мешочков с предметами, предположительно связанными с определенными культовыми действиями, в погребениях раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона и сопредельных территорий зафиксированы шелковые сумочки-футляры, имевшие вполне понятное функциональное назначение. В них находились металлические зеркала, а также роговые или деревянные гребни [Евтюхова Л.А., 1957, с. 210; Грач А.Д., 1958, с. 21]. Наконец, в одном из захоронений Монголии были найдены остатки кожаного чепрака для лошади, украшенного большим фрагментом орнаментированной шелковой ткани [Евтюхова Л.А., 1957, с. 213].

Достаточно редким элементом материальной культуры раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона, судя по результатам раскопок погребальных комплексов, были керамические сосуды. Расположение таких изделий в могиле отмечено в 29 случаях. Доминирующей традицией было помещение керамических сосудов у головы умершего человека - 24 (82,75%) погребения (рис. 3). Отметим, что обозначенная закономерность характерна не только для памятников Минусинской котловины, где использование таких изделий в обрядовой практике получило наибольшее распространение, но и для захоронений Алтая и Тувы. Некоторые отклонения отмечены только в ходе раскопок захоронений тюркской культуры на уже упомянутом некрополе Белый Яр-II [Поселянин А.И., Киргинеков Э.Н., Тараканов В.В., 1999], в ряде могил которого рассматриваемые находки были помещены у черепа лошади, а также сбоку или в районе ног умершего человека. Преобладающая традиция в размещении керамической посуды в могиле отражает также специфику расположения металлических сосудов. Во всех зафиксированных 5 случаях такие изделия находились в районе головы погребенного (рис. 4). Очевидно, представления, связанные с использованием керамических и металлических сосудов в обрядовой практике раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона, были идентичны, а отличия в материале отражают особенности социального статуса покойного при жизни. Противоположная тенденция характерна для расположения в могиле еще более редких «престижных» для кочевников предметов - железных котлов. Такое изделие только однажды зафиксировано за головой человека, а во всех остальных случаях (3 захоронения) находилось «в ногах» погребенного.

В ходе анализа материалов раскопок погребений раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона были выделены группы находок, расположение которых в могиле отражает их традиционное использование покойным при жизни. Так, остатки наборного пояса находились поверх тазовых костей умершего человека (рис. 1), а серьги - около черепа. Типичным является расположение предметов конского снаряжения на костяке лошади (рис. 1—4). Вместе с тем, для обозначенных категорий изделий отмечены и нестандартные ситуации, изучение которых позволяет рассматривать некоторые специфичные формы обряда номадов. К примеру, в одной из женских могил наборный пояс находился в районе черепа умершей [Гаврилова А.А., 1965, с. 61]. В захоронении ребенка, исследованном на некрополе Монгун-Тайга [Грач А.Д., I960, с. 32], такое изделие было положено в стороне, сбоку от человека. При рассмотрении возможностей интерпретации отмеченных ситуаций следует учитывать то, что наборный пояс являлся маркером мужских погребений раннесредневековых тюрок. Помещение такого изделия в захоронение женщины или ребенка являлось нетипичным. Поэтому нестандартное расположение пояса, судя по всему, объясняется тем, что находка не использовалась покойным при жизни, а являлась своего рода подношением. Правдоподобным выглядит предположение о том, что такие вещи помещались в могилу для последующей передачи ранее умершему владельцу [Нестеров С.П., 1999, с. 97]. Подтверждение данной интерпретации находим в этнографических материалах. Известно, что у многих кочевых народов Алтае-Саянского региона существовали представления о встрече родственников в загробном мире. Поэтому, к примеру, в ряде случаев в могилу вдовы клали кисет, предназначенный для передачи ее мужу [Дьяконова В.П., 1975, с. 23, 44—45, 130-131]. Вероятно, похожие традиции были и у раннесредневековых тюрок.

Нестандартные варианты расположения предметов конского снаряжения характерны, главным образом, для «одиночных» погребений (без сопроводительного захоронения лошади) [Серегин Н.Н., 2013]. В таких могилах указанные изделия в большинстве случаев обнаружены у ног умершего [Гаврилова А.А., 1965, табл. IX; Вайнштейн С.И., 1966, рис. 28; Грач А.Д., 1968, рис. 49; Худяков Ю.С., Борисенко А.Ю., 1997, рис. 1; Кирюшин Ю.Ф. и др., 1998, рис. 2 - 1; Трифонов Ю.И., 2000, рис. 1]. В двух «одиночных» погребениях удила и украшения конского снаряжения были положены за головой покойного [Вайнштейн С.И., 1966, рис. 28; Кирюшин Ю.Ф. и др., 1998, рис. 2 - 1]. Отмеченные ситуации зафиксированы и в «обычных» захоронениях раннесредневековых тюрок [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, с. ИЗ; Могильников В.А., 1990, с. 147; 1997, с. 203; Кубарев Г.В., 2005, табл. 87]. Случаи нестандартного расположения предметов конского снаряжения, зафиксированные в погребениях кочевников Алтас-Саянскою региона 2-й половины I тыс. н.э. имеют многочисленные аналогии в памятниках позднего средневековья и этнографического времени на рассматриваемой территории [Дьяконова В.П., 1975, с. 23; Тощакова Е.М., 1978, с. 144, 146; Борисенко А.Ю., Худяков Ю.С., 2003, с. 16, 25, 34-35].

Итак, рассмотрение основных традиций расположения сопроводительного инвентаря в погребениях раннесредневековых тюрок Алтае-Саянского региона позволило прийти к заключению о том, что в большинстве случаев местонахождение изделий отражает особенности их использования и ношения умершим человеком при жизни. Это подтверждается выявленными тенденциями в размещении большинства предметов вооружения, конского снаряжения, костюма, украшений, орудий труда. В материалах захоронений нашли отражение также некоторые представления кочевников о роли вещей в погребальном ритуале. Это иллюстрируется особенностями места в могиле таких предметов, как зеркала, гребни, керамические и металлические сосуды. Вероятно, в ряде случаев нестандартное расположения некоторых изделий демонстрирует специфику мировоззренческих представлений раннесредневековых тюрок, связанных с использованием вещей в загробном мире, возможной их передачей настоящему владельцу и др. Некоторые ситуации отражают своеобразие традиций погребального обряда, характерных для локальных групп номадов.

Источник: Древности Сибири и Центральной Азии. Сборник научных трудов, посвященный юбилею В.И. Соенова. Горно-Алтайск: ГАГУ, 2014. № 7(19). 256 с. C. 175-181 

РУНИЧЕСКИЕ НАДПИСИ КАРА-БООМА - Комдошев Батыр Кутусович

Памятники тюркского рунического письма VIII-X вв. к настоящему времени представляют собой особо ценное в филологическом и историческом отношении наследие тюркоязычного мира. Из всех южносибирских рунических памятников алтайские письмена являются на сегодняшний день наименее изученными в историческом и лингвистическом плане и вызывают наиболее жаркие дискуссии среди рунологов и тюркологов [Тыбыкова JI.II, Невская И.А, Эрдал М., 2012, с. 3].

История изучения средневековых тюркских рунических памятников Горного Алтая насчитывает почти двести лет. В 1818 г. Г.И. Спасский нашел первую алтайскую надпись на реке Чарыш. С тех пор здесь ведется поиск и изучение эпиграфических памятников. Известный исследователь рунических памятников И.Л. Кызласов отметил, что изучение надписей происходило неравномерно и выделил три условных этапа: первый - конец 40х - начало 60-х гг. XX в., второй - 60-е - 80-е гг., третий - начался в 90-х гг. и продолжается по сей день [Кызласов И.Л., 2002, с. 118].

К началу 90-х годов XX века стало очевидно, что Алтай, как регион широкого распространения памятников письменности встает в один ряд с Хакасией, Тувой и Монголией [Тыбыкова Л.Н., Невская И.А., Эрдал М., 2012, с. 13]. Усилиями археологов в предшествующий период были открыты три крупных центра сосредоточения письменных средневековых памятников. Это, прежде всего, знаменитая скала Ялбак-Т^ (Калбак-Таш) в Онгу-дайском районе Республики Алтай — крупнейший памятник в России, насчитывающий 31 строку древнего письма. Два других пункта - это Бичикту-Боом и Мендур-Союсон.

Полевые работы последних лет по поиску, фиксации эпиграфических памятников Горного Алтая выявили ряд закономерностей, характерный для данного региона - здесь сейчас известно три вида надписей. Это, прежде всего, наскальные надписи, нанесенные, как правило, у основания скал. Они обычно носят интимный, тайный характер, отнесены к IX-X вв. Второй вид - надписи на стелах. Это, несомненно, эпитафии, которые появились в Горном Алтае под влиянием традиции населения Тувы и Хакасии в IX-X вв., третий вид надписей — это надписи на предметах [Кочеев В.А., 2006, с. 4].

В начальный период истории Тюркского каганата, не позднее первой половины VII века, на основе согдийского письма, дополненного несколькими знаками, сходными с древнетюркскими тамгами (родовыми символами), в тюркской среде возникло новое письмо [Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г., 2005, с. 160]. Оно состояло из 38 не сливавшихся между собою на письме знаков, геометризованных очертаний и, в отличие от согдийского письма, было хорошо приспособлено для фиксации на дереве или камне (процарапыванием и резьбой). Новая письменность очень точно передавала фонетические особенности тюркского языка. Так, большая часть знаков имела два варианта написания в зависимости от того, с каким гласным этот согласный употребляется,- мягким или твердым. В отличие от согдийского, это письмо позволяло ясно различать между собой знаки (в согдийском многие знаки писались сходно) и было значительно проще в употреблении и заучивании [tw же, с. 161].

Рунические надписи Горного Алтая исследовали многие ученые, среди которых можно выделить Н.А. Баскакова, Д.Д. Васильева, С.Г. Кляшторного, И.Л. Кызласова, В.А. Кочеева, В.Д. Кубарева, Г.В. Кубарева, Е.П. Маточкина, В.М. Наделяева, И.А. Невскую, К. Сейдакматова, Л.Н. Тыбыкову, Е.Е. Ямаеву, внесших значительный вклад в изучение древнетюркской эпиграфики [Тыбыкова Л.Н., Невская И.А., Эрдал М., 2012, с. 3].

В июне 2013 года Б.К. Комдошев сообщил А.М. Борбошеву об обнаружении им возможных руноподобных надписей в урочище Кара-Боом близ с. Кайырлык Онгудайского района Республики Алтай (рис. 1). В том же месяце скала с надписями была исследована. Надписи оказались на скальной гряде, где находится известная надпись Кара-Боом (Семи-сарт), обнаруженная Е.Е. Ямаевой в 1996 году (рис. 3). Надпись находится «в урочище Семи-сарт, у скалы Кара-Боом, где располагается палеолитическая стоянка, в 4 км к юго-западу от с. Ело» - как указывается в Своде древнетюркских рунических памятников Горного Алтая В.А. Кочеева (рис. 2). Местоположению надписей сопутствуют петроглифы и чашечные углубления. Петроглифы Кара-Боома изучались в свое время Л.С. Марсадоловым [2001, с. 18].

Также нами было проведено обследование и копирование надписей. После анализа надписей, в сентябре, затем в октябре этого же года надписи были обследованы и скопированы повторно. Для удобства изучения надписей специалистами, по конкордансу авторов «Каталога древнетюркских рунических памятников Горного Алтая» Л.Н. Ты-быковой, И.А. Невской, М. Эрдала, мы присвоили последующие логические номера этим памятникам - Кара-Боом II Кара-Боом III. 

Пользуясь случаем, посредством этой статьи выражаем сердечную благодарность научным сотрудникам отделения тюркологии гуманитарного факультета Кыргызко-Турецкого университета «Манас» Негизбеку Шабданалиеву и доктору (PhD) Нурдину У сееву, оказавшим нам помощь при прочтении и переводе надписей.

Надпись Кара-Боом II находится у самой обочины дороги, ведущей в с. Ело, на скальном экране желто-зеленого цвета, размером 24,4 см на 150 см. Расположен на высоте 98 см от земли. Надпись вертикальная, состоит из 6 знаков, длина надписи 27,3 см, ширина варьируется от 8,8 до 4,7 см. При первоначальном обследовании 24.09.2013 было выявлено 5 знаков, затем, при повторном обследовании памятника, удалось скопировать все 6 знаков этой надписи (рис. 4). Причиной повторных исследований является то, что надписи выполнены очень тонкими, еле заметными бороздками.

Запись текста рунами: 
Транслитерация: r2 t1 ï s2 g1 r1
Транскрипция: (e)r (a)tï s(a)g(ï)r
Прочтение: Эр аты Сагыр
Перевод: Его геройское имя−Сагыр.

В Горном Алтае встречаются подобные надписи, где упоминаются «мужские, геройские, богатырские» имена. Для примера можно привести надписи Адыр-Кайа: «Эр аты - Ай-Бегеч-Эр. Его мужское имя - Ай-бсгсч-    [Тыбыкова Л.Н., Невская И.А., Эрдал М., 2012, с. 53], Капбак-Таш ХШ: «Эр аты - Эл Йеген. Его богатырское имя - Эль Йеген» |там же, с. 80], Талду-Лйры: «Эр аты - Ок Ай. - Его геройское имя - Ок Ай (Стрела Месяц)» (тоже, с. 125].

В древнетюркском словаре для слова «сагыр» есть два значения: первое - «сосуд для приготовления напитков», второе - «облава, облавная охота» [ДТС, с. 480-481]. Второе значение этого слова, по-нашему мнению, более подходит для собственного мужского имени. До сих пор в некоторых районах Горного Алтая, в разговорной речи местных, автохтонных жителей сохранился подобный глагол — «сагыртып», что значит заниматься загонной охотой.

Надпись Кара-Боом III находится примерно в 6 м выше по гряде от надписи Кара-Боом (Семисарт), на противоположной стороне скальной гряды. Располагается на южной боковой грани скального экрана высотой 38,8 см, ширина грани варьируется от 5 см (в верхней части) до 9,7 см (в нижней части) (рис. 5). Выполнена очень тонкими, еле различимыми бороздками. Длина надписи 12,3 см, ширина колеблется от 4,7 до 5,7 см.

Запись текста рунами:

Транслитерация: pk2 n1 ča
Транскрипция: (а)p(a) k(e)nč(а)
Перевод: Апа Кенч (имя собственное).

Собственное имя Кенч-«младший» встречается в надписи Калбак-Таш XVIII: «Кенч битидим. - Я, Кенч, написал это». Вероятно, здесь средневековый автор пропустил каноническое, устойчивое словосочетание «эр аты», «его геройское имя» и просто написал имя собственное. Подобие встречается в надписи Бар-Бургазы II: «Тутук. - (его геройское имя) Тутук» [Тыбыкова Л.Н., Невская И.А., Эрдал М., 2012, с. 111]. Слово «кенч» в ДТС переводиться как «ребенок, маленький» [ДТС, с. 298], для слова «апа» здесь более уместно значение «предок, старший» [ДТС, с. 1].

Анализ надписей позволяет нам сказать, что надписи относятся к алтайскому варианту енисейского письма, и могут быть датированы VII-IX вв., в частности это позволяет сделать облик второй руны «t1» в надписи Кара-Боом II, также «зеркальное» выполнение древним автором первой руны 

«p» в надписи Кара-Боом III, и последний знак Ф «a, а», который не имеет зв^ового значения, а показывает окончание надписи.

Этимология имен древних представителей тюркоязычных этносов Горного Алтая позволяет сделать вывод о том, что простолюдины не знали обычая смены личного про-

звища при достижении зрелого возраста и изменении социального статуса. И этот древний обычай, в эпоху, представленную нашими надписями, соблюдался только аристократами [Кызласов И.Л., 2003, с. 101].

«Эр аты», «его геройское имя» - распространенное в енисейских эпитафиях словосочетание, где употребляется в первом лице, «эр атым»-мое имя (эра) героя...», но своеобразием в данном случае является показатель принадлежности к третьему лицу. И не до конца понятно, почему человек вырезал свое имя на скалах. И.Л. Кызласов полагает, что это связано с сибирско-манихейской традицией моления у священных скал [2003, с. 99]. Но нам кажется, что подобная традиция увековечивания мужского имени связано с обрядом инициации и культом почитания гор существовавшем в ранее средневековье на территории Центральной Азии [Потапов Л.П., 1946, с. 145-160]. После достижения определенного возраста, либо совершения мужчиной/юношей значимого для соплеменников подвига, ему полагалось давать «мужское, геройское» имя и серебряную чашу для питья. Что служило показателем, его высокого социального статуса: теперь он мог входить в круг мужчин-эров. Ведь не зря, по средневековому изобразительному канону, тюркские каменные изваяния знатных людей изображали именно с чашей в руках.

Место эра в обществе определял его титул, сан, являющийся частью его «мужского имени» и неотделимый, а часто и неотличимый от имени. Титул был зачастую наследственным по праву майората при престолонаследии и минората при наследовании хозяйства и дома [ Кляшторный С.Г., Савинов Д.Г., 2005, с. 153].

Исследователи отмечали, что в Горном Алтае встречаются надписи с необычными орфографиями, которые отличаются от орфографий других мест распространения енисейского и орхонского рунического письма [Кочссв В.А., Кызласов И.Л., 2007, с. 103]. Следует отметить и то, что скальные экраны с надписями находятся в очень укромных, укрытых с трех сторон горных логах, и это подтверждает мнение И.Л. Кызласова об интимном характере алтайских надписей. Вероятно, надписи создавались в момент совершения ритуальных действий, носивших сакральный, личностный характер.

Как отмечает И.А. Невская, все алтайские надписи находятся под угрозой исчезновения. Это связано не только с промышленной деятельностью, строительством новых гидроэлектростанций и газопроводов, но и с природными явлениями (эрозия камней, вызванная ветром и водой; землетрясения), а также с сельскохозяйственной деятельностью и вандализмом туристов и местных жителей, которые наносят граффити на старые надписи. Документальное оформление алтайских надписей, принятие мер по их сохранению и исследованию являются первостепенными задачами для тюркологов [Невская И.А., 2011, с. 207].

Таким образом, два новых эпиграфических памятника подтверждают, что бассейн р. Урсул является одним из мест сосредоточения рунических надписей, также данная территория является перспективной для дальнейших поисков бесценных источников по истории средневекового периода Южной Сибири. Кроме того, рунические надписи являются и источниками по истории формирования религиозно-мифологической системы народов населяющих данный регион. Следует отметить, что религиозно-мифологический аспект изобразительного и эпиграфического искусства тюркской эпохи не утратил своей актуальности и для современного коренного населения Горного Алтая.

 

Источник: Древности Сибири и Центральной Азии. Сборник научных трудов, посвященный юбилею В.И. Соенова. Горно-Алтайск: ГАГУ, 2014. № 7(19). 256 с. С. 156-174

КАМЕННЫЕ ТВЕРДЫНИ САЯНО-АЛТАЯ (ЛАНДШАФТНО-ПЛАНИГРАФИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ) - Кызласов Игорь Леонидович

Крепостями в археологии обычно называют один из видов городищ, а именно - остатки укрепленных поселений. Их оборонительные линии имеют замкнутую конфигурацию, изолируя площадку городища, имеющую культурный слой. Основным внешним признаком таких поселений считают и взаимосвязь вала со рвом. Не все стороны городища бывают укреплены искусственно - в единую систему включаются и защитные особенности рельефа, наиболее часто - крутые склоны и обрывы.

Линейными (иногда протяженными) укреплениями именуют валы - руины стен, значительно превосходящие крепостные по длине и имеющие незамкнутую конфигурацию. Особо протяженные линейные укрепления служат для отграничения обширных территорий и нередко являются рубежами крупных социально-политических, а внутри них и административных образований поздней древности и средневековья.

Однако эти определения, достаточно точно характеризующие основной облик двух главных видов оборонительных сооружений Западной и Восточной Европы (см., например: [Моргунов Ю.Ю., 2009, с. 17, 18]) или Средней Азии и Дальнего Востока, иной раз теряют ясность в других исторических регионах. В них нередко полезным дополнением систематики служат ландшафтные характеристики укреплений.

Отсутствие или наличие культурного слоя на замкнуто огороженных горных укреплениях Саяно-Алтая в равной мере не позволяет считать их поселениями, поскольку в основном они расположены на труднодоступных вершинах и нередко - вдали от источников воды. В большинстве случаев их стены лишены рвов, в которых не было необходимости, поскольку сами их стены не связаны с выемкой грунта, а выкладывались из камня. Крутые склоны, перепоясанные стеною, также исключали необходимость во рвах.

Что касается стен, пересекающих долины или перевалы и не имеющих замкнутой конфигурации (т.е. линейных укреплений), то они у нас, в условиях узких горных распадков и речных террас или высокогорных троп, нередко оказываются короче замкнутых оборонительных линий крепостного типа.

Замкнутая оборона может включать в себя целый горный массив (в Хакасии Оглах-тинская стена тянется на 25 км, закрывая площадь 9 х 13 км птичьего полета (см. далее рис. 8), а Барбаковская - на 4 км, отсекая сопки и урочище размером около 8 х 5 км - рис. 10). Линейные же укрепления могут состоять из каменной стены, проходящей вдоль речного берега более чем на 17 км («дорога Чингизхана» на левобережье Улуг-Хема в Туве).

Тем самым очевидно, что применяемые в нашей археологии термины в силу богатства и разнообразия исторического наследия народов России не достигают универсальности. Еще в большей мере не имеют общего содержания понятия поздней военной инженерии, следующие западноевропейским фортификационным канонам и, прежде всего, отраженные в современных словарях и пособиях. Стремление понять специфику историко-культурного облика нашего региона и его оборонительных традиций вынуждает вкладывать в распространенные понятия содержание, отличающееся от принятого для иных земель и иных эпох.

***

Если исключить тайгу, можно сказать, что население Хакасско-Минусинской и Тувинской котловин, расположенных по среднему и верхнему течению Енисея, по-видимому, никогда не жило в укрепленных поселениях. Ни для одной эпохи - камня, бронзы, железного века, включая средневековье - несмотря на интенсивные археологические обследования, не отмечено местных городищ с валами и рвами. Если укрепленные поселения и существовали, они были таковы, что не повлияли на естественный рельеф долин и не оставили следов на поверхности. Всякий раз жилые крепости на Енисее сооружались пришельцами - так, глинобитные стены вокруг Ташебинского городка возвели гунны в I в. до н.э. [Кызласов Л.Р., 2001, с. 115-120], систему прямоугольных глинобитных крепостей, связанных 230-километровой стеной, создали во второй половине VIII - начале IX в. в Туве уйгуры [Кызласов Л.Р., 1969, с. 59-63; 1979, с. 145-158; 1981а], деревянные остроги возвели в Хакасии в XVII - начале XVIII вв. русские. В двух последних случаях крепостные стены нередко дополнялись рвами.

Отмеченная культурная особенность показательна и значима, поскольку не приходится полагать, что аборигены всех эпох либо жили идиллически мирно, либо ничего не знали о фортификации. Не было исторического периода, когда бы Саяно-Алтайское нагорье не отличали широкие, иногда очень дальние внешние связи. Так, если взять древних хакасов, то они в рассматриваемое время VIII-XVII вв. в регулярных торговодипломатических поездках не только видели, но и жили в городах, по-разному защищенных стенами в Китае, Средней Азии, Западной Сибири, на Урале, в Поволжье, на Руси и в других землях [Кызласов Л.Р., 1984, с. 112-123; Кызласов И.Л., 2007, с. 63-65 и библиография]. Ведомые кыргызской знатью древнехакасские войска не раз штурмовали крепостные стены лесных народов Сибири и разноязыких народов Центральной Азии.

Защита своей земли осуществлялась на средневековом Саяно-Алтае иначе. Отстаивались именно земли, а не поселения. Все известные ныне крепости, расположенные на скалистых вершинах, были временными горными убежищами, предназначенными, по моему представлению, прежде всего для сохранения вооруженных сил от прорвавшегося в страну противника. Стены, сооруженные поперек низин и распадков, закрывали путь в обжитые долины, защищая мирных людей. Тому же служили стены, перекрывавшие перевалы и горные тропы, укрепления, приуроченные не к одним лишь внешним рубежам государства или границам его уделов. Таким образом, каменные укрепления Саяно-Алтая в ландшафтном отношении разделяются на три разновидности: горные, долинные, перевальные.

Важно осознавать, что защита обжитых земель, а не самих поселений, происходила не потому, что поселения эти были кочевыми, состояли из переносных войлочных юрт и, согласно нашим представлениям, были способны сняться с места и уйти от врага. Действительность была иною: с очень давних времен население Саяно-Алтая обитало в стационарных рубленых деревянных домах, всегда наземных, прямоугольных либо квадратных (называемых «тура») или многоугольных (называемых «агас иб» или «аил»), а в подтаежных местах — в конических жилищах («алачик», «аланчик», «чадыр»), опиравшихся на косо врытые жерди [Кызласов И.Л., 2005, с. 5-61; 2011, с. 32-116]. Ныне от всех этих жилищ нет следов на поверхности.

Суть оборонительной доктрины, оставлявшей поселки без укреплений, надо искать не в кочевом образе жизни. Быть может, поиску утраченного ныне смысла будет способствовать начатый коллективный археологический анализ крепостных сооружений Саяно-Алтая.

Основанием выдвигаемых здесь положений служат личные обследования 23 каменных укреплений в Хакасии, двух в Туве и трех на Горном Алтае. Все они сложены из плитняка или рваного камня в сухую, т.е. без применения скрепляющего раствора. Высота стен первоначально достигала 2,3 м (такие и более низкие кладки сохранились на Черном Июсе в Хакасии на горе Хара-Таг (рис. 1) и в других крепостях), но часто, и эта особенность показательна, стены были ниже изначально (до 0,9-1м, что засвидетельствовано многократно и указывает на стрельбу с колена). Ныне сохранность стен различная. Обычная изначальная ширина их 2,0-1,6 м (рис. 2).

Горные крепости занимают вершины на краю долин и имеют дальний обзор, в ясную погоду достигающий 20-25 км. В Хакасии они обычно размещены так, что с одной твердыни видна другая. Часто расположение крепостей подчинено системе, сопоставимой с геодезической триангуляцией, поскольку сеть укреплений в плане образует смежные треугольники. Тогда с одной крепости видны две другие. Эти укрепления могут устанавливать зримую связь меж разными берегами Енисея, зимой служившего удобной дорогой (рис. 3), но чаще выстраивают стратегически единую систему в степных межгорных впадинах, столь характерных для земель Хакасии (рис. 4). Вполне понятно, что такое размещение обеспечивало не только хорошее наблюдение за конкретной долиной, но и возможность получения сигналов из близлежащих мест и дальнейшей передачи сообщений. Достоверно не установлено, но вполне вероятно, что это были дымовые предупреждения.

Некогда тектонические процессы, воздействуя на поверхностные осадочные породы, привели к излому пластов и косому их расположению, что сформировало основной облик хакасских сопок — с обрывистым или крутым конусом выноса со стороны одного горного фаса и пологим, задернованным и лесистым, противоположным склоном. Горные крепости наиболее часто размещены в наивысшей точке сопки, заканчивающейся отвесными скалами, или занимают на краю вершины относительно плоскую площадку. Размеры таких крепостей невелики, и величины их сильно колеблются. Одна каменная стена, обычно выстроенная поперек склона (независимо от его крутизны), подковой отрезает часть вершины у отвесного обрыва (рис. 5, 6). В тех случаях, когда обрывы обступают вершину, план крепостей формально сопоставим с мысовыми городищами (рис. 7). Укрепления отстоят от края утеса от 8-10 до 100-200 и более метров, в среднем же — примерно на 50 м. Столь же изменчива длина защищенной площадки: от 50 до 100 и более метров. Проходы, шириною чуть больше метра, оставлялись у торцов стен на самых краях скалы (рис. 6). При значительной площади крепости встречаются входы в виде столь же узких разрывов в самой стене (рис. 7). Известны крепости усложненного плана, имеющие дополнительные стены, примыкающие к основной оборонительной линии самостоятельными отсеками (рис. 6).

Независимо от размеров горные крепости могут иметь две (Оцно-Таг на Белом Ию-се или Хызыл-Хая у д. Маткечик на р. Абакане) и три линии стен (Аспа на Белом Июсе и Куня на Енисее), но это встречается довольно редко. На впадающей в Уйбат речке Бейка крепость, при небольшой площади, состоит из четырех каменных рубежей, разделенных на отсеки. Обычно более одной стены возведено на довольно крупных крепостях и внешняя линия их обороны достигает большой протяженности - на горе Куня, например, она составляет 2 км, а на горе Хызыл-Хая - 1,7 км. В последних случаях внешняя стена, не нарушая подковообразности общего плана, проходит по дальнему гребню горы или поперек ее распадков (Хара-Тэт на Чёрном и Оцно-Тэт на Белом Июсах).

Две последние особенности наиболее выражены на самой крупной крепости Хакасии, защитившей горный массив Оглахты на берегу Енисея. Его размеры (в птичьем полете) составляют, как говорилось 9 х 13 км (рис. 8). Общий план этого укрепрайона по-прежнему подковообразен, поскольку восточная его сторона обрывается в Енисей. Стена же, продолжая линию южных неприступных обрывов, извивается по краю обращенных на запад и север сопок и пересекает отделяющие их лога - как пологие, так и крутые — на протяжении 25 км. Фактически здесь соединяются два из указанных выше ландшафтных принципов размещения укреплений - горный и долинный. Последний в логах осложнен сопровождающим стену внешним рвом (рис. 9).

Отличие горной крепости, обследованной мною в Туве на левом берегу устья р. Элегес (Элегест), состоит в ее прямоугольном плане и правильной ориентации углов по странам света. Несмотря на то, что она размещена на краю обрыва, крепость усилена проходящей вдоль него по краю четвертой стеною. Предотвращая сползание сооружения, нижние наружные ряды кладки были уложены здесь с задиранием внешнего края. Размер огороженной площадки 44 х 28 м.

Тот же оборонительный прием встречаем на Яломанском городище на Горном Алтае, где каменные стены были возведены, казалось бы, излишне, над боковыми обрывами, несмотря на поперечную монументальную - глинобитную с каменными панцирями - стену, перекрывавшую въезд на высокий мыс. При этом уцелевшие нижние наружные ряды плит были задраны. Возникает мысль о двух фортификационных этапах в истории Яломанского городища, второй из которых, благодаря сходству в укреплении обрывов и в технике создания каменных стен возможно отнести к эпохе Усть-Элегестской крепости [Кызласов И.Л., 1979, с. 289, 290], связывая его со значимыми переменами, последовавшими на Саяно-Алтас позднее первой четверти IX в.

На возвышенных мысах Горного Алтая известны прямоугольные (быть может, точнее сказать, квадратные) каменные крепости. Пример такого сооружения известен в логу Булухту-Кообы на правом берегу р. Яломан [Чевалков Л.М., 2006, с. 175, 176, рис. 1-4]. Уже планиграфические особенности памятника указывают на самобытную традицию, поиски истоков которой определят и его датировку. Как мне кажется, в сопоставимом случае с Усть-Элегестом можно предположить вероятное влияние внешней для Саяно-Алтая фортификационной школы.

Среди горных крепостей Хакасии, вероятно, могут быть выделены и отделенные стенами святилища. Однако критериев для этого пока недостаточно. Скорее, ими могут оказаться небольшие сооружения правильного замкнутого плана. Такие, например, как круглая крепость на горе Хызыл-Хас и квадратная - на вершине Сорах-Тигей над р. Уй-батом. На Алтае также известны горные каменные сооружения, имеющие замкнутый или стремящийся к этому план, которые, однако, по планиграфическим особенностям не отнести к защитным [Соёнов В.И., 2008, с. 7-16, рис. 2-9]. Надо сказать, что и вопрос о датировке объектов невозможно решить без тщательных наблюдений над техникой их строительства и выявления использовавшихся при этом архитектурных модулей.

Из общего ряда горных крепостей выпадает по ландшафтным признакам крепость в Барбаковых горах в Северной Хакасии. Этот памятник можно расценить как тип, переходный к линейным долинным укреплениям. Крепость здесь, подобно Оглахтинской, одной линией стен обособляет горный массив, закрывая с южной стороны ведущий вглубь урочища широкий лог и примыкающие к нему сопки и распадки, тем самым создавая замкнутую систему обороны. Общая протяженность стены (в логу дополненной внешним рвом - рис. 10) составляет 4 км. В отличие от горных крепостей, здесь стена проходит не по гребню сопок, в поперек нижней части их склонов. Этим и прохождением через просторный лог она сопоставима с долинными каменными преградами.

Долинные укрепления можно называть и протяженными стенами, т.к. они тянутся одной крепостной линией, обычно направленной поперек речной долины от горы до воды, пересекая проходивший по берегу путь. Не случайно именно современными колеями в той или иной степени разрушены ныне все эти укрепления.

В Хакасско-Минусинской котловине такая стена мне была известна на правом берегу Енисея у самых Саянских теснин - выше р. Голубой. От воды до утеса перегораживала только лишь возникающую здесь предгорную долину стена, называемая Омай-Тура, длиною 130 м (рис. И). Однако ее земляное тело было лишь облицовано камнем (рис. 12) и, строго говоря, памятник близок к рассматриваемым каменным укреплениям (исключая аналогичным образом укрепленное Яломанское городище Алтая) только по ландшафтным и планиграфическим особенностям. Раскопки стены, главным образом состоявшие в поперечном ее разрезе, произвела и издала результаты Г.В. Длужневская [1989]. Ныне памятник уничтожен строительством Майнской ГЭС, показательно возведенной для нас на той же линии берега как на минимальном здесь пространстве русла, опирающегося на коренные скалы и породы.

Иначе размещена на местности чисто каменная стена, протянувшаяся в Туве вдоль русла уходящего в Саянское ущелье Енисея. По литературным данным ее длина - более 17 км. Памятник, который обследовался М.А. Дэвлет и местами копался Б.Б. Овчинниковой, называют дорогой Чингизхана [Овчинникова Б.Б., Трепавлов В.В., 1988]. Тот участок, который довелось видеть в урочище Мугур-Саргол, препятствовал выходу с реки на левый берег [Кызласов И.Л., 1979, с. 288-290, рис. 4, а, 5].

Вероятно, обе названные стены закрывали наиболее опасную в военную пору зимнюю дорогу, которой становился замерзший Енисей, упрощавший продвижение через Саяны. Так в 758 г. из Тувы в Хакасию по льду прошли войска уйгурского кагана Боян-чора (Моюн-чура) [Кызласов Л.Р.,1998, с. 12, 13; 2000, с. 68], а в 1218 г. - армия Джучи [Кызласов Л.Р., 1984, с. 90]. Для наблюдения за таким продвижением и противодействия выходу войск в долины служила, как мне думается, упоминавшаяся выше система горных крепостей, расположенных вдоль енисейских берегов в Хакасии (рис. 3). Не случайно вслед за победоносным походом уйгуры поставили крепость на берегу Енисея, км в 60 от выхода его из тисков Западного Саяна - близ теперешнего Шушенского. Подобным образом они закреплялись ранее, проникая в иные страны [Кызласов Л.Р., 1998, с. 13; 2000, с. 68]. Всякий раз для выдвижения поначалу использовались выстроенные в ходе первичной кампании опорные крепости, возводимые не только на реке, но и на стратегически значимых сухопутных путях. Археологические исследования позволяют заключить, что освоение Тувы началось, вероятно, с возведения большой крепости Бажин-Алак на р. Чадане, обеспечивающей первоначальное и дальнейшее продвижение войск [Кызласов Л.Р., 1969, с. 59, рис. 12; 1979, с. 148; 1981а, рис. 31, Е, 4]. Городище стоит на одной из наиболее удобных дорог из Северо-Западной Монголии, проходящей хребет Западного Танну-Олы через перевал Хондергей. В этом случае с шушенской ситуацией сопоставима даже дистанция - от перевала до крепости около 60 км.

Наиболее характерны долинные стены для Горного Алтая, маршрутные работы на котором мною проводились совместно с В.А. Кочевым в 2001 г. Обследованные стены Таш-Бобк (на р. Большой Лломан), Бичикту-Кая (или Бичикту-Бом, на Катуни близ устья Чуи) (оба памятника были указаны В.И. Соёновым) и Тура-Кая на Чулышмане устроены сходным образом. Длина их, определявшаяся узостью избранных мест, составляет от 113 до 130 м (рис. 13). Наиболее длинное укрепление у горы Бичикту-Кая окантуривает край террассы и, спускаясь, перекрывает лог между нею и подножием скалы. Протяженность стены на глаз составила метров 150-180, но осталась не промеренной из-за плохой сохранности объекта. После направленного обследования оборонительное назначение этого сооружения признано археологами Алтая [Соёнов В.И., Три-фанова С.А., Вдовина Т.А., 2003, с. 157, 159]. Для обоснования фортификационного назначения стены Таш-Бёк в рамках заявленной темы следует показать планиграфические ее соответствия несомненно боевым сооружениям. На Яломане и на Катуни стены, достигнув края речной террасы, имеют внутренний загиб, протянувшийся над нижним участком и позволявший контролировавший его (у Таш-Бёк он длиною 9,5 м; ср. впрочем, современную поскотину, как и сооружение каменных стен бурятами для защиты покосов от скота [Хороших П.П.,1924, с. 31]). Стена Таш-Бёк изгибается зигзагом (рис. 13) -прием, на Алтае зафиксированный на Курсе-Таш и (в виде мелких углов) для Тура-Кая, а в Хакасии типичный для многих горных крепостей и их долинных участков (рис. 7-9). Рассмотрение техники строительства каменных стен Саяно-Алтая требует другой публикации, отмечу здесь лишь еще одну общую особенность горно-алтайских линейных укреплений. Высота не разрушенных участков стен на памятниках Таш-Бёк и Тура-Кая достигала 1-1,4 м. Укрепление у скалы Бичикту-Кая, разобранное до основания строителями Чуйского тракта, тоже не могла быть высокой, поскольку в значительной мере была сложена из речных валунов, а также из рваного камня.

Крепостные стены на перевалах (перевальные укрепления) известны мне только по рассказам охотников и пастухов, передвигавшихся по скотогонным тропам, ведущим через хребты Западного Саяна из Хакасии в Туву. В горном течении Абакана, ниже города Абазы, в реку падает Джебаш. Поднимаясь по нему, а затем по рр. Чехан и Тебе, на перевале Джебашского хребта (высотою 2.300 м) люди видели перекрывающие путь каменные стены, сложенные без связующего раствора. Дальше тропа приводит к Саянскому хребту, с которого (высота перевала 1.990 м) спускается по р. Устю-Ишкин в долину р. Хемчик. Как раз туда, где в середине VIII в. встала уйгурская крепость, включенная в Долгую глинобитную стену, растянувшуюся на 230 км. Таковы были принципы защиты границ у Уйгурского каганата. Учитывая все это, а также материал и технику кладки каменных укреплений на р. Тебе, их следует относить к фортификационной традиции Хакасии. Из археологов, насколько знаю, к этим каменным стенам пробовал подняться только минусинский исследователь Н.В. Леонтьев. Но его попытка не удалась.

Типичным линейным укреплением, перекрывавшим горный проход Коргонского хребта на высоте 2430 м, является каменная стена Курее-Таш у истоков Тургун-Суу [Бородаев В.Б., Соёнов В.И., 2004; Соёнов В.И., 2005, с. 81, 82, рис. 3, А]. Памятник убеждает, что оборона границ на Горном Алтае также велась с созданием монументальных долговременных сооружений.

Поперечные стены - самая рациональная защита крутых и узких долин Горного Алтей. Вдоль стиснутых горами рек проходят удобные дороги. Поэтому горных крепостей в таком крае не может быть много и их местонахождения следует объяснять особо. В Хакасии — напротив. Обширные степные равнины и широкие межгорные урочища не располагают к сооружению долинных стен, а близость сопок позволяет создать едва ни на каждой речке систему горных крепостей. Тува в этом отношении изучена еще очень мало.

При всем правдоподобии таких объяснений, их, видимо, не следует считать главными. Речь идет только о ландшафтных особенностях, благоприятных для создания тех или иных видов укреплений. Не станем забывать, что пришлые фортификационные традиции создавали в тех же условиях Саяно-Алтая совершенно иные типы укреплений. Широта долин Тувы и Хакасии способствовала возведению среди них уйгурских крепостей геометрически правильного плана. А узость речных берегов не помешала сооружению на Катуни Яломанской крепости - типичного для археологии других земель мысово-го городища, но единственной известной мне жилой крепости Саяно-Алтая эпохи раннего средневековья. Насколько знаю, городища с земляными валами проникают на Горный Алтай с низовий Катуни не глубоко, размещены на невысоких сопках и созданы ранее рассматриваемого времени.

Многочисленность и плотность расположения нагорных крепостей в Хакасии говорит не только о развитой системе оповещения и традиции уходить при опасности в горы, оставляя в долинах на волю врага неукрепленные поселения. При учете небольших размеров подавляющего большинства таких крепостей возникает мысль о намеренном раздроблении оборонявшихся войск, укрывавшихся на вершинах небольшими подразделениями. Гибель одной или нескольких таких твердынь не приводила к уничтожению всех вооруженных сил. При военном преимуществе и жестокости врага такой способ сохранения армии и, следовательно, дееспособных мужчин, был в тех условиях вполне возможным.

***

Мне остается сказать, что горные крепости с каменными стенами, сложенными без раствора, и располг1гг1вшихся в сопоставимых с Хакасией ландшафтных условиях, известны как на восток, так и на юг от Саяно-Алтайского нагорья.

На землях Прибайкалья и Бурятии городища с развитой фортификацией - рвами и земляными валами, нередко с несколькими - памятники распространенные. Если в 1947 г. первая по времени сводка материала основывалась на описгшии 30 и воспроизводила планы 16 таких городищ на Ангаре и Уде [Рыгдылон Э.Р., 1955], то к концу века систематика опиралась уже на 47 укрепленных поселений Байкальской Сибири [Дашибалов Б.Б., 1995, с. 39-46]. Отмечая отсутствие на ангарских городищах культурного слоя, и потому определяя их «как стойбища-убежища», Э.Р. Рыгдылон сравнил их в этом с известными ему по пребыванию в Хакасии «своеобразными енисейскими городищами без культурного слоя, обнесенными каменными стенами», укг13Е1в на крепости на горах Куня и Оглахты (рис. 3, 4, 6; 8) и в бассейне р. Июса (рис. 4) | Рыгдылон Э.Р., 1955, с. 189, прим. 2].

Городища Прибайкалья были разделены И.В. Асеевым на две разновидности - земляные укрепления и обнесенные каменными стенами. Отмечено, как и в нескольких случаях у Э.Р. Рыгдылона [1955, с. 183, 186], укрепление земляных валов Манхайского городища (р. Куда) песчаниковым плитняком [Асеев И.В., 1980, с. 94]. Каменные стены городищ второго типа были сложены в сухую из плит гнейса или сланца, выходы которого есть здесь же. Стены пересекают доступные склоны (пологие — со рвами), отгораживая площадку, окруженную скальными обрывами. Первую их сводку под рубрикой «Каменные стены» дал П.П. Хороших [1924, с. 28-33], разделивший перечисленные и лаконично описанные им памятники на «укрепления для временной защиты» и «сигнальные вышки». Каменные крепости (по моим подсчетам 22-23, а Б.Б. Дашибалова - 25 объектов) сконцентрированы на берегах Байкала, включая остров Ольхон. Эта давняя работа легла в основу всех последующих исследований (краткую их историю см.: [Дашибалов Б.Б., 1995, с. 46; Горюнова О.И., Свинин В.В. 1995, с. 45, 46, 60; 1996, с. 9]).

Упоминающиеся в литературе объекты, кроме двух случаев округлых сооружений, относятся к знакомой нам по Хакасии разновидности горных крепостей «мысового» типа с одной (однажды - с двумя и с тремя) линиями обороны [Хороших П.П., 1924, с. 30, 31; Дашибалов Б.Б., 1995, с. 46-48, рис. 17; 2005, с. 68, 108-110, рис. 19, 20; Горюнова О.И., Свинин В.В., 1996, с. 20]. В изданиях приводится план крепости Шэбэтэ на о. Ольхон и одноименном мысу, которую Э.Р. Рыгдылон [1955, с. 180] отличал от городищ, как и Хорхотскую (Хорготскую, Харгот, Хоргой), и относил к разряду каменных стен. Конкретные описания и фотографии ольхонских крепостей Харгой и Шибэтэ, а также материковых Ядор, Арул и Харгой, позволяющие судить об условиях расположения и о технике строительства стен, содержат публикации О.И. Горюновой и В.В. Свинина [1995, с. 45-49, 51, 64, 60, 62, 64; 1996, с. 9, 18-21, 23, 111-113, 115]. Имея в виду отсутствие культурного слоя, исследователи именуют их «городищами» (в кавычках) [1995, с. 6, 113].

П.П. Хороших [1924, с. 31-33] очертил зону распространения каменных городищ на Байкале с севера и юга, указав (по данным Б.Э. Петри) и крайнюю северо-восточную точку, за хребтом на р. Илге (притоке Лены), а также - на распространение подобных памятников в Тункинской котловине, на рр. Оке, Иркуту, Селенге, Джиде, в Северной Монголии (по р. Буксой; литературные сведения), по Амуру и в «Енисейском крае» (отсылаясь на рисунок крепости на р. Камыште, изданный Ин. Кузнецовым в 1889 г.). Эту часть текста П.П. Хороших воспроизвел И.В. Асеев [1980, с. 95, 96, рис. 2]. О сходстве памятников Байкала с хакасскими и дальневосточными пишет и Б.Б. Дашибалов [2005, с. 68,110].

Точно очерченный почти столетие назад ареал каменных горных крепостей может быть, конечно, насыщен новыми материалами. Особое внимание исследователей южносибирской фортификации, несомненно, заслуживают прилегающие земли Монголии. Причем не только Северной, но и Восточной. Не собирая литературу специально, могу указать для примера на упоминание каменной крепости: [Вяткина К.В., 1959, с. 102,103].

Другое дело - географически оторванные от рассматриваемого круга памятников каменные крепости Приморья. В горах Сихоте-Алиня укрепления в форме отделяющих мысы стен появляются в аборигенной лидовской культуре (вторая половина I тыс. до н.э.). Наряду с каменно-земляными валами на двух городищах такие стены возведены из необработанного камня, уложенного без раствора. Однажды каменная стена включена в единую оборону с двумя валами [Дьякова О.В., 2009, с. 171, 216, 217, 225, 226]. Однако интересующая нас разновидность - горные крепости с каменными стенами, оказалась новой для Приморья, появившейся (как и укрепления в долинах) лишь в условиях северовосточной части государства Бохай (698-926 гг.). Археологи обоснованно видят в этом распространение когурёской фортификационной традиции, имея в виду не только ландшафтный и планиграфический (несколько более сложный) критерии, но и особенности техники строительства каменных стен. И если первые принципиально сопоставимы с саяно-алтайскими (равно, как и нежилой характер крепостей, определяемый на Дальнем Востоке как охранно-сторожевой), то второй - разительно иной, связанный с подработкой склона для строительства, другой системой кладки и соответствующей подтеской строительного камня [Дьякова О.В., 2009, с. 181-184, 219, 220, 227-229]. Отмечу, что когурё-скую военно-инженерную норму связывают и с каменной облицовкой крепостных валов.

В насыщенной характеристикой конкретных памятников книге даны и фотографии, позволяющие частично составить собственное представление о разных (мне кажется, трех) технологиях сооружения каменных стен.

Есть и вполне, казалось бы, экзотические материалы. Так, в Ташкентской области Узбекистана на правом притоке Сырдарьи, р. Ахангеране, на Ургаз-сае описан необычный для Средней Азии памятник - горная крепость Ургаз-караташ, каменная стена которой, сложенная без раствора из необработанного известняка, отсекает окруженную скальными обрывами площадку примерным размером 200 х 100 м. Объект не дал находок на поверхности и отнесен к убежищам [Массон М.Е., 1953, с. 13-15, рис. 4]. Выяснить происхождение этого не свойственного для региона типа укреплений способно лишь детальное изучение, нацеленное на последующее подробное сравнение характерных особенностей с данными иных земель, сопоставление всей совокупности как ландшафтно-планиграфических, так и инженерно-строительных признаков.

Для того чтобы понять твердыни в родных горах, важно осмотреться во всем ареале бытования средневековых каменных укреплений, возводимых без раствора.

Источник: Материалы и исследования по археологии Кыргызстана. Вып. 4. – Бишкек: Илим,
2009. – 144 с.: ил. C. 64-76

БОЕВЫЕ ПОЯСА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ - С.С. Иванов

Центральная Азия / эпоха ранних кочевников / боевые пояса Central Asia I ancient nomads epoch / military belts

В древних обществах, особенно кочевых, мужские боевые пояса имели особую семантическую нагрузку. В первую очередь это было связано с тем, что только свободные люди имели право носить и использовать оружие, поэтому пояса, помимо своего практического значения -для фиксации поясной одежды и подвешивания оружия, со временем стали своеобразным показателем социального статуса человека. Кроме того, боевые пояса, несомненно, занимали очень важное место в снаряжении древнего воина, поскольку служили не только для подвешивания к ним оружия и футляров для него (колчана, ножен и др.), но также различных украшений или подвесок, носивших, скорее всего, защитный магический характер. Это также придавало поясу в целом особое значение в древнем костюме [Горелик 2003: 119-120].

Боевые пояса, вследствие того что они изготовлялись из кожи, сравнительно редко встречаются в погребальных комплексах эпохи ранних кочевников в Центральной Азии. Единственным свидетельством их существования у древнего кочевого населения нашего региона выступают металлические и костяные обоймы, накладные бляшки и пряжки.

 {gallery}БОЕВЫЕ ПОЯСА РАННИХ КОЧЕВНИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ{/gallery}

Остатки кожаного боевого пояса, имеющего достаточно хорошую сохранность, известны из кургана 4 могильника Можуташ II на Восточном Памире. Он был изготовлен из сложенной вдвое кожаной полосы, не сшитой, а закрепленной небольшими бронзовыми обоймами, расположенными на расстоянии 4,5-5 см друг от друга. На поясе имеются две ременные петли, служившие, скорее всего, для подвешивания предметов вооружения. К этим петлям и самому поясу прикреплялись дополнительные ремешки, также использовавшиеся для подвешивания оружия и предметов быта и украшений. Ширина сохранившейся части памирского пояса - 2 см, длина - 32 см (рис. 1. 4). Датируется данный боевой пояс VII-VI вв. до н.э. [Литвинский 1972:53,129, табл. 45; Горелик 1987:127, рис. 8. 4]. Следует отметить, что очень сходную конструкцию имел боевой пояс из Лесостепного Алтая (Гилево-10, могила 9) [Шульга 2007: 28-29].

Металлические обоймы от боевых поясов по конструкции можно подразделить на два основных типа: простые и прорезные.

Простые наременные обоймы чаще всего подпрямоугольной формы, с гладкой или декорированной поперечным рифлением или петельками внешней поверхностью. Обоймы первого типа известны из памятников Памира и Семиречья, а также Центрального Казахстана.

Простейшие бронзовые обоймы с гладкими внешними сторонами известны из уже упоминавшегося памирского погребения в могильнике Можуташ II, курган 4. Длина их - до 3,5 см, ширина - 1 см (рис. I. 4). Сходные обоймы, но имеющие поперечное рифление на одной из внешних сторон были обнаружены в другом памирском погребальном комплексе - кургане 7 могильника Тегермансу I. Каждая из пяти найденных здесь обойм, кроме того, имела по две петельки на рифленой стороне (рис. III. 1). Данное погребение было датировано Б.А. Лит-винским VI в. до н.э. [Литвинский 1972: 62, табл. 21. 7-8, 10-11].

В Семиречье пока известна только одна простая поясная обойма в кургане 25 могильника Бесшатыр, аналогичная обоймам из Можу-таша II [Акишев 1959: 202-203, рис. 1; Акишев, Кушаев, 1963: 69-72, рис. 65] (рис. III. 3). Комплекс этого кургана по сопутствующим бронзовым наконечникам стрел датируется VI в. до н.э. [Медведская 1972: 68].

Одна простая бронзовая поясная обойма с волнистыми краями была найдена в кургане 42 могильника Тагискен в Восточном Приаралье. Датируется она, судя по найденному вместе с ней бронзовому наконечнику стрелы, VII-VI вв. до н.э. [Итина, Яблонский 1997: рис. 25. 7].

В качестве поясных обойм, скорее всего, служили подпрямоугольные пластинки с волнистыми краями и загнутыми узкими концами, сходные с приаральской обоймой, из могильника Истык на Памире [Литвинский 1972: табл. 24. 32].

Простые обоймы с Восточного Памира и Семиречья имеют ближайшие территориальные аналогии в Центральном Казахстане, где была обнаружена целая серия наборных боевых поясов [Чотбаев 2001: 285-287]. Бронзовые обоймы с гладкими внешними сторонами известны из 

кургана 1 могильника Нурманбет IV, найденные, кстати, там с обоймами, имеющими посередине одну петельку (рис. 1.2). Последние в значительной мере сходны с памирскими двупетельчатыми обоймами, о которых упоминалось выше. Кроме того, простые обоймы с гладкими внешними сторонами в могильнике Николаевка II в Южном Зауралье [Таиров 1988: 29, рис. 2. 6-10, 12-15; 2004, рис. 1. 4]. Здесь же, на Южном Урале, в Бобровском и Иртяшском 14 могильниках, а также в Варненской курганной группе встречены однопетельчатые обоймы, очень сходные с найденными в Нурманбет IV [Матвеева 1964: 213, рис. 1. 5; Таиров 2004: 140, рис 1. 1, 3, 6]. Идентичные обоймы также отмечены в могильнике Гилево-10 в Лесостепном Алтае [Шульга 2007: Т1, рис. 2].

Высказывалось мнение, что петельки на центральноказахстанских обоймах служили для продевания через них тонкого ремешка, концы которого служили завязками пояса [Горелик 1987: 128]. В последние годы это предположение получило дополнительные доказательства -в уже упомянутом могильнике Гилево-10 (могила 9) на поясе был зафиксирован тонкий продольный ремешок, продетый через две из шести обойм [Шульга 2007: 27, рис. 2]. Возможно, для продевания тонких шнурков были предназначены небольшие выступы-петельки на памирских обоймах. Впрочем, подобные ремешки могли служить не только в качестве завязок пояса, но и для подвешивания мелкой поясной фурнитуры типа подвесок, широко распространенной в скифское время в степях Евразии.

Но наиболее близки памирским рифленым обоймам бронзовые обоймы из могильника Майкубень 3 в Центральном Казахстане, датирующиеся рубежом VI и V в. до н.э. [Бейсенов, Чотбаев 2001: 290-292, рис. 1.1].

Обоймы из могильника Николаевка II датируются VII-VI вв. до н.э. [Таиров 1988: 30]. Этим же временем, скорее всего, датируется и петельчатая обойма из Бобровского могильника, в пользу чего говорят бронзовые трехгранные наконечники стрел с плоским черешком, найденные вместе с ней [Матвеева 1964: 213-214].

Несколько обособленное положение занимают бронзовые обоймы из кургана 14 могильника Уйгарак в Приаралье. Первая имеет рифленые поверхности, а в нижней части снабжена массивной петлей. Размеры обоймы 3,8 х 2,2 см [Вишневская 1973, табл. III. 1, 2]. Вторая обойма была вдвое уже, но вместо петли в нижней части она имела выступ-кнопку (рис. III. 8-9). О.А. Вишневская датировала курган 14 VI в. до н.э. [Вишневская 1973:103].Хотя,возможно,они были составной частью конской упряжи, но нам пока не известны сходные обоймы с петлей или кнопкой в таком качестве. Очень сходная обойма с петлей была найдена в кургане 42 могильника Тагискен, отлична она от предыдущей тем, что имеет более узкие пропорции. Ее сопровождала, как упоминалось выше, простая обойма с волнистыми краями [Итина, Яблонский 1997: рис. 25. 3]. Датируется она, судя по найденному вместе с ней бронзовому наконечнику стрелы, VII-VI вв. до н.э. Наконец, достаточно сходные с тагискенским экземпляром обоймы имеются в уже упоминавшемся могильнике Майкубень 3 в Центральном Казахстане [Бейсенов, Чотбаев 2001: рис. 1.1].

Интерес вызывают также бронзовые поясные обоймы из Уйгарака, особенно в свете выдвинутого недавно П.И. Шульгой предположения о широком распространении в среде азиатских кочевников раннескифского времени поясов, полностью или частично состоящих из нескольких ремешков. Материальным свидетельством этого являются поясные обоймы, состоящие из нескольких сомкнутых или с частичным зазором коротких трубочек, сквозь которые и продевался комбинированный ремень. Уйгаракские обоймы в разрезе имели по три расположенных в ряд несомкнутых кольца, отверстия которых были недостаточны для пропускания сквозь них цельного ремня, вследствие чего он соответственно был разделен на три части. Сходные ремни отмечены в Центральном и Северном Казахстане, а также в Южной Сибири. По мнению П.И. Шульги, ремешковые пояса существовали ограниченный период времени - на завершающем этапе раннескифского периода. Что послужило причиной появления поясов такого облика не совсем ясно. Возможно, отдельные ремешки пояса использовались для регуляции длины пояса, что было очень удобно, потому как в зависимости от времени года и используемой одежды его длина могла значительно варьировать [Шульга 2007: 33-37, рис. 5. 3, 5-7, 9].

Однако, если судить по сравнительно немногочисленным находкам специфических обойм, маркирующим эти пояса, то они были в среде ранних кочевников редкой их разновидностью и, просуществовав относительно короткий промежуток времени вышли из употребления, оказав, по-видимому, минимальное влияние на последующее развитие боевых поясов и их фурнитуры.

Итак, боевые наборные пояса с обоймами первого типа датируются раннесакским временем, и их датировка в целом не выходит за пределы VII-VI вв. до н.э. Территория их распространения в Центральной Азии пока ограничивается Центральным Казахстаном, Памиром и Семиречьем. Скорее всего, обоймы первого типа имели общий источник происхождения, о чем говорит их значительное сходство, вплоть до отдельных деталей, незначительно варьировавших в зависимости от региона находки. Но установить место их генезиса пока что не представляется возможным.

Однако уже в VII-VI вв. до н.э. определяется основное функциональное назначение боевых поясов в нашем регионе - они использовались преимущественно для подвешивания к ним предметов вооружения и воинского снаряжения, а также предметов быта (ножей, оселков и др.). Кроме того, боевые пояса частично могли выполнять защитную функцию, но в раннесак-ское время она, видимо, была минимальной, о чем свидетельствуют сравнительно небольшие размеры обойм, которые показывают, что ширина боевого пояса в это время была около 3 см.

Обоймы второго типа - прорезные - имели прямоугольную или квадратную форму. Большая их часть имела небольшой поперечный вырез на внешней стороне, а с внутренней стороны - большой прямоугольный. Обоймы рассматриваемого типа известны в Центральной Азии - в Семиречье (2 шт.) и на Тянь-Шане (3 шт.).

Первая семиреченская прорезная обойма была найдена в кургане 24 могильника Капчагай III в Илийской долине. Она имела квадратную форму, ее размеры 3,7 х 3,7 см [Акишев, Кушаев 1963: табл. 2. 12] (рис. II. 7). Практически аналогична ей бронзовая обойма, происходящая из кургана 34 Джал-Арыка II в Кетмень-Тюбинс-кой долине (ее размеры: 4 х 3,6 см). Очень сходна с описанными выше обойма из другого запад-нотяныпаньского могильника (Кок-Бель, курган 25), отличающаяся только более удлиненными пропорциями (4,9 х 3,3 см) [Кожомбердиев 1975:171]. Возможно, остатки железной обоймы второго типа происходят из кургана 25 Бесша-тыра (рис. III. 4). Как говорилось выше, данное погребение по сопуствующему инвентарю датируется VI в. до н.э. [Акишев, Кушаев 1963:69-72, рис. 65].

Особым вариантом поясных обойм второго типа является массивная квадратная обойма, снабженная в нижней части не вырезом, а петлей, происходящая из кургана 2 Джал-Арыка II с Западного Тянь-Шаня. Размеры обоймы 5,5 х 5,5 см; размеры петли: 1 х 2,6 см [Степная полоса... 1992, табл. 32.24] (рис. III. 11).

Чрезвычайно близка к поясным обоймам рассматриваемого типа двойная зооморфная бляха-накладка из кургана 14 могильника Ка-дырбай III в Семиречье. На обеих квадратных половинках накладки изображен хищник, терзающий оленя. В нижней части каждая из них имеет овальней вырез, аналогичный поперечному вырезу обойм второго типа [Агеева 1959: 84-85, рис. 2. 14] (рис. III. 2). Несомненно, что бляхи-накладки подобного типа могли только появиться под прямым влиянием прорезных поясных обойм.

С некоторыми оговорками ко второму типу поясных обойм можно отнести массивную железную бляху с загнутыми краями, инкрустированную золотыми стилизованными фигурками птичек из Кетмень-Тюбинской долины (могильник Джал-Арык II, курган 7). В нижней части она имеет узкую горизонтальную прорезь. Размеры бляхи: 7,5 х 6,2 см1.

Ко второму типу обойм условно можно отнести подквадратную бронзовую бляху из могильника Аличур II на Памире. Она так же, как и другие обоймы рассматриваемого типа, имела отверстие в нижней части и крепилась к поясу при помощи шпеньков, расклепанных на концах. Размеры бляхи: 4,1 х4,2 см [Литвинский 1972:54, табл. 18. 7] (рис. III. 12). Датируется она III в. до н.э. по сопутствующим зажимно-черешковым железным наконечникам стрел [Иванов 2007: 66, рис. 2].

Датировка обойм второго типа в Центральной Азии различными исследователями сильно варьирует. Г.А. Кушаев датировал обойму из Капчагай III Ш-П вв. до н.э. Но в целом дата этого кургана может быть и более ранней, чему не противоречит погребальный инвентарь кургана, в котором она была найдена [Акишев, Кушаев 1963: 69-72]. Тяныпаньские обоймы К.И. Ташбаева датировала VI-V вв. до н.э. [Таш-баева 1987-а: 9].

Таким образом, в Центральной Азии прорезные обоймы суммарно датируются VI—II вв. до н.э. Эта датировка практически полностью подтверждается широким кругом аналогий таких обойм из Алтая, Тувы, Хакассии и Западной Монголии, где они, помимо квадратной и прямоугольной формы, могут также иметь трапециевидную. Отдельные экземпляры второго типа обойм встречаются у ранних кочевников Южного Урала [Смирнов 1977: 26, рис. 11. 22; Смирнов 1981: рис. 7. 3, 9,8], а единичная находка отмечена даже в Нижнем Поволжье [Клепиков 2002: 81, рис. 28. 10], но в последнем случае там она имеет явное восточное происхождение, так как для савроматских памятников этого региона прорезные поясные обоймы не характерны. Впрочем, раннее происхождение, видимо, имеет несколько необычная прорезная прямоугольная обойма из кургана 2 могильника Иртяш 14 в Южном Зауралье, снабженная на внешней стороне дополнительной петелькой, такой же, как у некоторых обойм первого типа из этого же региона, которые также были найдены в данном погребении, как упоминалось выше [Таиров 2004: рис. 1.6].

В Лесостепном и Горном Алтае они также датируются VI—III (II) вв. до н.э. [Киселев 1949: 170-174, табл. XXXVIII. 12, XXXIX. 17; Добжан-ский 1990: 21-22, табл. IX. 7; Могильников 1997: 71-72]. В Туве аналогичные обоймы были найдены в памятниках VI—III вв. до н.э. [Мандельштам 1983: 31-33, рис. 2. 8; Степная полоса... 1992: табл. 77. 72-73]. Хакасские экземпляры подобных обойм Н.Л. Членова отнесла к V-IV вв. до н.э. [Членова 1967: 64, табл. 15. 15-16]. В Западной Монголии обоймы второго типа происходят из погребений V—III вв. до н.э. [Нов-городова 1989: 267, 278]. На Южном Урале и в Нижнем Поволжье находки таких обойм датируются концом VI - началом IV в. до н.э. [Клепиков 2002: 81]. Но в памятниках самого конца Ш-П вв. до н.э. прорезные обоймы практически не известны, за редким исключением, поэтому, скорее всего, бронзовые прорезные обоймы могут датироваться только VI—III вв. до н.э. Впрочем, можно выделить раннюю группу (VI-V вв. до н.э.) прорезных обойм, которые имеют одинаковые отверстия с обеих сторон (такие обоймы, в частности, известны из Нурманбет IV, Николаевки II, Вавилонки), в то время как более поздние - более крупный прямоугольный вырез с внутренней стороны.

Отдельного внимания заслуживает датировка особых вариантов обойм второго типа или же блях-накладок, связанных своим происхождением с последними, что также может косвенно указывать на время появления и распространения прорезных обойм.

Двусоставную бляху-накладку, напрямую имитирующую обоймы второго типа, Е.И. Агеева датировала IV—III вв. до н.э. Эта датировка не вызывает никаких возражений, так как сцена терзаний и сами позы животных на бляхе в значительной мере стилизованы и переданы нечетко, что может говорить о позднем этапе развития скифо-сибирского звериного стиля, но, с другой стороны, композиция передана реалистично и не наполнена фантастическими чертами, как в гунно-сарматское время.

Массивная обойма с петлей в нижней части из Кетмень-Тюбинской долины не имеет прямых аналогий в нашем регионе, хотя в некотором отношении ей близки более ранние по времени рифленые обоймы с петлей из Приаралья, которые упоминались выше. По погребальному инвентарю кургана, в котором она была обнаружена, наиболее информативные вещи из которого - это железный кинжал и круглая бляха с изображением крылатых коней, может датироваться V-IV вв. до н.э. [Кожомбердиев 1975-6: 179; Ташбаева 1987-6: 32]. Хотя мы склоняемся к датировке только IV в. до н.э. Наиболее близкой аналогией ей может считаться обойма с изображением оленя с вывернутой задней частью из кургана 3 Бийского могильника в Лесостепном Алтае. М.П. Завитухина датировала ее самым концом скифского периода [Завитухина 1961: 101, 106-107, рис. 4. 7], но эта датировка в настоящее время не может считаться бесспорной.

Железная массивная бляха из кургана 7 Джал-Арыка II не имеет прямых аналогий и по-своему уникальна. Но она достаточно однозначно датируется по сопутствующему ей комплексу наконечников стрел и рукояти кинжала - IV в. до н.э. [Кожомбердиев 1977: рис. 3; Ташбаева 1987-6: 32].

Бронзовая бляха-накладка из могильника Аличур II на Восточном Памире, как упоминалось выше, может датироваться III в. до н.э. по железным наконечникам стрел особого типа.

Получается, таким образом, что подражания прорезным обоймам существовали в IV-III вв. до н.э., т.е. позднее времени появления самих прорезных обойм в Центральной Азии; возникли они, несомненно, под влиянием последних и сосуществовали с ними до конца сакского периода в регионе.

Итак, центральноазиатские прорезные обоймы и подражания им в целом существовали параллельно с южносибирскими и монгольскими в VI—III вв. до н.э.

Что же касается происхождения или появления прорезных обойм в нашем регионе, то этот вопрос практически невыяснен. Впервые в Центральной Азии обойма, очень сходная с обоймами второго типа, встречена на наборном поясе вместе с простыми обоймами в могильнике Нурманбет IV, курган 3 в Центральном Казахстане (рис. 1.1), который датируется, как упоминалось выше, VII-VI вв. до н.э. [Кадырбаев 1966: 344, рис. 39. 1]. Эта обойма имела узкую трапециевидную форму и сквозной крупный вырез на обеих сторонах. В Южном Зауралье сходная трапециевидная прорезная обойма сопутствовала простым гладким обоймам в погребении кургана могильника Николаевка II, также датирующемся VII-VI вв. до н.э. [Таиров 1988:29-30, рис. 2. 5]. Здесь же, в Зауралье, в Варненской курганной группе были найдены остатки железной прорезной обоймы, которым сопутствовали простые ременные обоймы [Таиров 2004: рис. 1. 3]. В связи с этим логично предположить, что прорезные обоймы ведут свое происхождение от простых обойм первого типа. Предполагать, что они были привнесены в Центральную Азию извне, например из Южной Сибири, не приходится, так как там они также появляются в VI в. до н.э. Генетическая связь обойм первого и второго типов подтверждается неизменностью внешней формы, дополнившейся только внутренним и внешним вырезами. Это свидетельствует о том, что примерно в VI в. до н.э. происходит дальнейшее определение функций поясных обойм - теперь они предназначались преимущественно для подвешивания оружия и другого воинского снаряжения, а число обойм на боевых поясах уменьшается до одной-двух [Добжанский 1990: 21; Могильников 1997: 71]. Но, с другой стороны, происходит увеличение ширины самого боевого пояса в последующие века, о чем свидетельствует массивность обойм и блях-накладок VI—III вв. до н.э. Если в ранне-сакское время - VII-VI вв. до н.э. - металлические поясные обоймы были 3-3,5 см в длину и 1-2 см в ширину, то позднее обоймы второго типа достигают 4-6 см в длину и ширину, т.е. пояса становятся шире, а значит, повышается их защитная функция.

Как же фиксировались боевые портупейные пояса с металлическими обоймами на торсе воина? Ответ на этот вопрос не совсем ясен. Металлическая пряжка со шпеньком всего один раз найдена вместе с обоймой второго типа в могильнике Кок-Бель на Западном Тянь-Шане (Кетмень-Тюбинская долина). В других случаях никаких намеков на пряжки в погребениях нет. Аналогичная ситуация отмечена в Лесостепном Алтае. По подсчетам В.А. Могильникова, только в единичном случае массивная пряжка сопутствовала прорезной обойме [Могильников 1997: 71]. Скорее всего, боевые пояса, снабженные обоймами, как и в раннескифское время, продолжали завязывать ремешками, хотя не исключена возможность, что использовали деревянные пряжки. К примеру, достаточно широкое распространение подобных пряжек зафиксировано в конце пазырыкского времени в Горном Алтае [Кубарев 1992: 77-85].

Впрочем, в качестве застежек поясов могли использоваться пряжки из могильника Та-гискен, найденные в курганах 31 и 54 [Итина, Яблонский 1997: рис. 12. 1; 45. 7], а также из могильника Уйгарак - курган 27 [Вишневская 1973: табл. IX. 5].

По мнению М.А. Итиной и Л.Т. Яблонского, подобные пряжки из Восточного Приара-лья могли служить для крепления чумбурного блока, то есть в качестве части конской упряжи [Итина, Яблонский 1997: 61]. Впрочем, с другой стороны, нельзя не отметить значительную близость этих пряжек, особенно тагискенских, к поясным застежкам, известным в раннескифское время в Центральном Казахстане, на Алтае и в Туве [Шульга 2007: 34-35, 37, рис. 6. 2-4, 7, 8]. Но то обстоятельство, что все пряжки были найдены в ограбленных погребениях, затрудняет их точную функциональную идентификацию. К тому же на раннем этапе развития скифоид-ных культур для крепления подпружных ремней седла использовали преимущественно парные пряжки, в то время как во всех перечисленных погребениях они одиночные. Рассмотрим внимательнее остальной погребальный инвентарь, сопровождавший эти захоронения.

К примеру, в кургане 31 Тагискена не было найдено ни одного предмета, связанного с конским убором, зато там имелась застежка от колчана. А в кургане 54 был найден наконечник стрелы. Все эти обстоятельства в совокупности могут указывать на наличие боевых поясов, к которым был подвешен, по крайней мере, колчан. В Уйгараке пряжка была найдена среди скопления предметов, связанных с конской упряжью, поэтому вполне вероятно, что она могла относиться к ней, но не исключается ее принадлежность и к поясной гарнитуре. Итак, в двух из трех случаев предпочтение можно отдать предположению, что пряжки были именно застежками от поясов, от которых, впрочем, ничего не сохранилось, кроме них самих.

Отдельным видом боевых поясов ранних кочевников Центральной Азии были пояса, покрытые с внешней стороны фигурными бляшками. Единственный хорошо сохранившийся пояс этого типа представлен в знаменитом кургане Иссык. Несмотря на то что он парадный, несомненно, что он имитирует собой настоящий боевой пояс. Он был украшен с одного конца массивной подпрямоугольной зооморфной бляхой в виде оленя, две таких же бляхи украшали другой конец пояса; между ними располагались еще 13 зооморфных блях, имеющих очертания песочных часов. Получалось, таким образом, что массивные бляхи в виде оленей прикрывали живот воина. Но кроме явных защитных функций эти бляхи имели и практическое значение: между ногами оленей имелись отверстия, которые, как и прорези обойм второго типа, служили для подвешивания оружия, в частности меча и кинжала, найденных в Иссыке. Ширина пояса достигала 4,8-5 см (рис. 2). Как считал К.А. Акишев, иссыкский пояс завязывался специальными ремешками на животе [Акишев 1978: 68-70]. Датируется данный пояс, как и курган Иссык в целом, IV в. до н.э.

То, что иссыкский пояс не является чисто ритуальным, а копирует реальные боевые пояса, подтверждается находками металлических блях-накладок сходной формы (южносибирские исследователи обычно их называют «бабочковидными»), но лишенных зооморфных мотивов и близких по времени иссыкским [Могильников 1997: 71, рис. 54.10,55].

С поясной гарнитурой, предназначенной для подвешивания к поясу оружия и других предметов, могли также быть связаны зооморфные бляхи с Восточного Памира и Тянь-Шаня.

На Памире, в частности, это массивная фигура фантастического животного (7,8 х 5,6 см) и бляха в виде оленя (4,6 х 3,7 см) из кургана 7 Тегермансу I [Литвинский 1972: 63-64, табл. 22. 1,3] (рис. IV. 1,2). Тем более вероятна связь этой бляхи с боевыми поясами, что в этом кургане были обнаружены остатки кожаного ремня, а сами бляхи находились на тазу погребенного. Здесь же был найден железный акинак [Литвинский 1972: 23]. Впрочем, одна из блях служила, скорее всего, поясной пряжкой. Датируется данный курган VI в. до н.э.

На Западном Тянь-Шане с боевыми поясами могла быть связана золотая фигурка тигра, найденная в могильнике Акчий-Карасу, курган 7 [Степная полоса... 1992: табл. 32.27].

Третью группу сакских боевых поясов составляют пояса, от которых в погребениях сохранились только массивные костяные или металлические пряжки.

Костяные пряжки в Центральной Азии зафиксированы пока только в Ферганской долине и на Западном Тянь-Шане (Кетмень-Тюбинская долина)2. Они имели форму двух видов: полуовальные и трапециевидные.

Полуовальные костяные пряжки были найдены в могильниках Актам и Кунгай в Фергане. Актамская пряжка имела с округлой стороны поперечную прорезь и железный шпенек, а с противоположной, прямой стороны - пять сквозных отверстий для крепления к ремню. Размеры пряжки: 4,6 х 3,9 см. [Гамбург, Горбунова 1957: 86, рис. 29. 13] (рис. III. 6). Пряжка из Кунгая почти аналогична ей, но не имеет шпенька и прорези и обладает небольшими уступами с прямой стороны. Размеры пряжки: 2,9 х 3 см [Горбунова 1961: 179, рис. 12. 10]. Не совсем ясно, как она застегивалась. Возможно, она была наконечником ремня, о чем говорят небольшие уступы с той стороны, которой она крепилась к поясу. Датируются обе пряжки суммарно VI-IV вв. до н.э. по общей дате погребальных памятников эйлатано-актамского типа [Горбунова 1962: 103-106].

Трапециевидные пряжки были найдены в памятниках Ферганы (Актамский могильник) и Кетмень-Тюбинской долины (могильник Акчий-Карасу). Ферганская пряжка имела удлиненнотрапециевидную форму. По краям она была украшена циркульным орнаментом. На узкой стороне она имела четыре отверстия. Ее длина - 6,6 см, ширина - 3,2-4 см [Гамбург, Горбунова 1957: 82, рис. 29. 12] (рис. III. 10). Тяныпаньская пряжка - парная и имеет более крупные размеры, на ее узких концах сохранилось по три отверстия [Ташбаева 1987-а: 9].

Ферганская трапециевидная пряжка датируется VI-IV вв. до н.э. по общей дате Актамского могильника. Тяныпаньская пряжка, скорее всего, датируется Ш-П вв. до н.э., так как именно в это время появляются пояса с крупными парными пряжками, распространение которых связывается с восточным культурным импульсом [Добжанский 1990: 22].

Примечательно, что костяные пряжки полуовальной формы в сакское время известны только в Ферганской долине и нигде более в Центральной Азии. Впрочем, схожие пряжки известны в Орлатском могильнике гораздо позже - в первой половине 1-го тыс. н.э. В рассматриваемый период пряжки такой формы известны в памятниках V—III вв. до н.э. Горного и Лесостепного Алтая [Киселев 1949: табл. XXXII. 14; Горбунов 1999:47-51, рис. 1.10], Тувы [Грач 1980: 35. 10, 61. 6]. Что же касается трапециевидных пряжек, то они известны в Ташкурганском могильнике в Восточном Туркестане [Восточный Туркестан... 1988: рис. 26. 5], а также в Туве, в могильнике Аймырлыг [Мандельштам 1983: 33, рис. 2. 9; Степная полоса... 1992: табл. 77. 80-83], причем в последнем случае они все были парными.

Металлические пряжки представлены двумя основными видами: простые и зооморфные.

К первому виду относится одна железная пряжка из Актамского могильника. Она имела овальную форму с овальным же отверстием с одной стороны. По ее бокам местами сохранились небольшие сквозные отверстия для крепления к ремню. Размеры пряжки - 7,4 х 4 см [Гамбург, Горбунова 1957: 86, рис. 29. 13] (рис. III. 5). Датировка - VI-IV вв. до н.э.

Несомненно, что актамская пряжка имитировала собой костяные образцы. Об этом говорят отверстия на ней, расположенные аналогично костяным пряжкам. Кроме того, как упоминалось выше, в Кочкорской долине известна очень сходная костяная пряжка из раскопок А.К. Абетекова [Абетеков 1988].

Ко второму виду - зооморфным пряжкам -относится массивный бронзовый экземпляр из Берккаринского могильника в Западном Семиречье. На пряжке изображена львиная голова, держащая в пасти птицу, которая образует стилизованный выступ-крючок, предназначенный для застегивания пояса. Со стороны гривы льва пряжка имеет поперечную прорезь для крепления к поясу. Второе отверстие расположено между челюстями хищника. Размеры пряжки: 4,5 х 8 см [Бернштам 1947: 9-11, рис. 5-6; Степная полоса... 1992: табл. 37. 20] (рис. III. 13). Возможно, первоначально она была парной, но установить это достоверно невозможно, так как погребение, в котором она была обнаружена, было ограблено [Бабанская 1956: 202]. А.Н. Бернштам датировал данную пряжку Ш-П вв. до н.э., основываясь на аналогиях из Шибе в Горном Алтае, ранее датировавшегося II—I вв. до н.э., но в настоящее время последний памятник относится исследователями к концу собственно пазырыкского периода [Степная полоса... 1992: 170-171, примечания 2 и 3]. Поэтому есть все основания датировать рассматриваемую зооморфную пряжку IV—III вв. до н.э.

В Центральной Азии пряжка из Берккары не имеет даже отдаленных аналогий. Примечательно, что стилистически сходные бляшки известны в скифских древностях Восточной Европы, причем использовались они не только в качестве поясных пряжек, но и для бронирования внешней поверхности пояса. Некоторые из этих пряжек были парными [Черненко 1968: 64-68, рис. 36-37].

Таким образом, кожаные боевые пояса с металлическими и костяными пряжками существовали у ранних кочевников Центральной Азии в VI—III вв. до н.э. В первую очередь, видимо, они были предназначены для защиты торса воина, о чем говорит их ширина - не менее 4 см. Возможно, они предназначались и для ношения оружия, для этого в самом поясе могли проделывать сквозные отверстия (ширина пояса это позволяла) или привязывали дополнительные ремешки. К примеру, пояса саков на персеполь-ских рельефах практически на всех изображениях лишены накладок или обойм и снабжены только пряжками, но, тем не менее, к ним подвешено оружие. Причем, насколько можно судить по изображениям, оно привешивалось при помощи простых отверстий в поясе.

Исходя из всего изложенного выше, можно констатировать, что в эпоху ранних кочевников в Центральной Азии существовало три основных группы боевых поясов, частично совпадающие с четырьмя основными типами поясов, выделенных В.Н. Добжанским для кочевников азиатских степей в скифское время [Добжанский 1990:21-24]:

  • 1) пояса с металлическими обоймами,

  • 2) пояса с накладными металлическими бляхами, часто выполненными в зооморфном стиле,

  • 3) пояса с массивными костяными или металлическими пряжками, в некоторых случаях - парными.

Хронологически все три группы поясов существовали в Центральной Азии практически одновременно. Хотя, самыми ранними пока что могут считаться пояса с металлическими обоймами, появляющиеся около VII в. до н.э., которые позднее - в середине 1-го тыс. до н.э. -видоизменяются: простые поясные обоймы сменяются прорезными и их число сокращается до одной-двух. Примерно в это же время распространяются пояса с различными бляшками-накладками и поясными пряжками и сосуществуют с поясами с обоймами до конца сакского периода в Центральной Азии.

Суббота, 20 марта 2021 00:00

ТАШТЫКСКИЕ ГРАВИРОВКИ НА ТЕПСЕЕ

Источник: АРХЕОЛОГИЯ И ЭТНОГРАФИЯ АЛТАЯ. Сборник научных трудов. – Горно-Алтайск, 2004. – Выпуск 2. – 140 с.

ТАШТЫКСКИЕ ГРАВИРОВКИ НА ТЕПСЕЕ Панкова С.В. (г.Санкт-Петербург) 

Тепсейский историко-культурный микрорайон занимает особое место в археологии Южной Сибири. Памятники, исследованные здесь Красноярской экспедицией, представили всю колонку культур Минусинского края от эпохи бронзы до средневековья. Исключительное значение имели раскопки на Тепсее для изучения таштыкской культуры. Только одно из открытий – планки с резными изображениями – обогатило ее удивительным источником, представляющим «новое звено в развитии изобразительного искусства древних народов Азии» (Грязнов М.П., 1979, с.4). Кроме того, открытие планок позволило уверенно считать таштыкскими наскальные изображения, выполненные в близкой манере и технике, ранее атрибутируемые лишь по единичным признакам (Кызласов Л.Р., 1960, с.91). Однако на самóм Тепсее таштыкские петроглифы были представлены минимально. Одновременно с исследованием склепов, в 1966-1968 гг. Каменский отряд экспедиции под руководством Я.А.Шера занимался поиском и копированием петроглифов, находящихся на тепсейских скальных выходах. Таштыкских рисунков тогда обнаружено не было. В 1983-1984 гг. исследования на Тепсее были продолжены петроглифическим отрядом Кемеровского университета, выявившим ряд новых изображений. Основные работы проводились в Волчьем логу, непосредственно примыкающем к площадке со склепами (Грязнов М.П., 1979, рис.2). По системе нумерации Я.А. Шера, отличной от топографии погребальных памятников, этот участок обозначен как Тепсей II; лог также называют Тепсейским. Среди найденных здесь изображений оказались три одиночные таштыкские фигуры, выполненные в технике выбивки (Советова О.С., 1995, рис.2-14; 9-1,2; Blednova et al., 1995). Что касается гравировок, они были зафиксированы Н.В. Леонтьевым лишь в удалении от основных памятников – на одном из тепсейских «зубьев». Обилие гравировок в склепах все же вселяло надежду на открытие подобных изображений на близлежащих скальных выходах. Предпринятый в 2003 г. поиск гравировок в Тепсейском логу выявил целую композицию. Она расположена в глубине лога, на третьей от устья гряде, примерно на середине высоты имеющихся скальников, которые не образуют здесь четких ярусов. Плоскость размером 120 х 90 см размещается в центре отдельного скального останца с пологой площадкой перед ним (рис.1). Гравировки расположены на участке 95х60 см, на высоте 10-20 см от поверхности земли. Обращенная к западу (ЗЮЗ), плоскость оптимально освещена в 13-14 часов. Ее поверхность сильно выветрена, а фигуры прорезаны очень тонко, так что читаются с трудом. Композиция включает изображения двух быков, двух человеческих фигур, молодого лося или марала, маралухи, лошади и взрослого лося (рис.2). Рядом с последними фигурами присутствуют скопления тончайших резных линий, которые прочтению не поддаются. Схематичная фигура в центре плоскости изображает, возможно, медведя. В правом нижнем углу плоскости изображен разделенный надвое заштрихованный прямоугольник, а в левой части – спираль с окружающими ее неясными линиями. Из всей композиции особенно интересны фигуры быков и медведя (?), на которых стоит остановиться подробнее. Бегущие быки представляют парные, почти идентичные фигуры, каждый с подогнутой передней ногой. У обоих быков акцентированы мощные горбы, а холки переданы продольной штриховкой. Рога нижнего быка серповидные, у верхнего они показаны поразному. Под шеей верхнего быка видна неясная зигзагообразная линия, передающая, возможно, шерсть. Изображения быков хорошо известны по деревянным планкам Тепсея и Ташебы. На них шесть пар быков – четыре из них сохранились почти полностью, а две восстанавливаются по изображениям ног и хвостов – впряжены в какое-то земледельческое орудие, отдаленно напоминающее борону (Грязнов М.П., 1979, рис.59-2; 61-2; Подольский М.Л., 1998, рис.1-3а). Пары расположены по две в ряд, но фрагментарность изображений не позволяет судить, соединены ли они в четверки. На тепсейской планке 2 показано общее, одно на четверых быков орудие, а на планке 4, видимо, общее ярмо. Парные изображения бегущих «в ногу» быков известны и среди рисунков на скалах. Помимо тепсейской плоскости, они дважды встречены среди таштыкских гравировок на горе Георгиевской у с. Тесь (Красноярский край), на горе Куртуяк в Ширинском районе Хакасии (рис.3,1) и на курганной плите у д.Подкамень в долине Черного Июса (AppelgrenKivalo H., 1931, abb.96). В отличие от гравировок на планках, никаких дополнительных приспособлений у них нет. Тепсейская плоскость выделяется наличием фигуры человека непосредственно за быками. Никаких специальных атрибутов у фигуры нет (воин? погонщик? охотник? пахарь?) однако ее расположение вплотную к быкам позволяет видеть в композиции единую смысловую группу. На плакетках за быками также показаны человеческие фигурки: на тепсейском фрагменте это раненый стрелой воин со штандартом или, скорее, погонщик с кнутом (Грязнов М.П., 1979, рис.59-2), на ташебинском, возможно, лучник (Подольский М.П., 1998, рис.1-3а). По справедливому замечанию М.Л.Подольского, видимое взаимодействие между группами – «слоями» фигур в таштыкских композициях часто отсутствует. Относительно быков на планках не сразу понятно, где же проходит граница «слоя» – относятся ли к быкам расположенные позади них фигуры или они действуют в каком-то своем измерении. С учетом композиции из Тепсейского лога пару быков и фигуру человека позади них можно считать сюжетно и композиционно связанными. Сцены с быками на планках более детальны и выразительны в плане заложенной в них идеи, чем наскальные гравировки. Тепсейская плоскость сближает эти источники, позволяя предполагать, что и на скалах подразумевались те же упряжки, но в редуцированном виде – без орудия. На скалах, в отличие от планок, встречаются и одиночные фигуры быков: две на Ошкольской писанице (Appelgren-Kivalo H., 1931, abb.302), две на Георгиевской, одна на Суханихе. Безусловно, нет оснований приписывать всем быкам на скалах роль тягловых животных. Однако ни в чем другом их роль в композициях и возможная специфика также не прослеживается. Судя по приведенным примерам, бык или пара быков – один из самых распространенных таштыкских образов. Особенно ярко это проявляется на фоне практического отсутствия их изображений в памятниках Минусинского края скифского периода. В постскифское время они представлены выбивками на Большой Боярской писанице и на г.Куня (Дэвлет М.А., 1976, с.9, табл.V-VI; Вяткина К.В., 1961, табл.XLII-4), тогда же в Южной Сибири появляются поясные пластины с изображениями яков (Дэвлет М.А., 1980). Можно предполагать связь этих престижных изделий с последующим распространением быков среди персонажей таштыкского творчества, однако таштыкские образы имеют совершенно иной характер. На бронзовых пластинах фигуры яков противостоят друг другу, их позы «предвещают начало схватки» (Дэвлет М.А., 1990, с.59). В таштыкских композициях идея единоборства напрочь отсутствует. Запряженные в орудия животные не агрессивные быки, а скорее зависимые волы, т.е. их образ имеет совершенно иную окраску. Основная же специфика быков с планок в том, что они явно представляют сюжет, связанный с земледелием. Наличие земледелия у таштыкцев сомнений не вызывает: на поселениях неоднократно встречены зернотерки и мотыги, в погребальных памятниках – зерна проса. Однако найденные орудия «очень примитивны, что не позволяет говорить о высоком уровне земледелия» (Вадецкая Э.Б., 1992, с.245). Свидетельств применения таштыкцами орудий плужного типа не известно, а вывод Л.Р. Кызласова об использовании сохи (и, соответственно, тягловых животных – С.П.), все еще гипотетичен, т.к. получен «типологически» на основании случайных находок (Кызласов Л.Р., 1960, с.180). Однако принципиальных противоречий для такого вывода нет. Впрягаемые в орудия волы использовались в обеспеченных хозяйствах Северного Алтая и Тувы (Потапов Л.П., 1935, с.73; Вайнштейн С.И., 1972, с.162), так что и для таштыкского населения подобная возможность вполне допустима. Если представленные на планках события мыслились как происходившие в Минусинской котловине, изображения упряжек быков могут стать свидетельством применения тягловых животных для обработки земли в хозяйстве таштыкцев. Тягловый скот мог использоваться не всем населением, а какими-то отдельными группами – более зажиточными или специализированными. Примеры последних выявлены в оседлых центрах хунну (Давыдова А.В., 1995, с.60), известны на военно-пахотных поселениях Ханьского Китая и Тувы монгольского времени (Васильев Л.С., 1960, с.89; Вайнштейн С.И., 1972, с.157). Что за орудия влекут за собой волы, отражены в них реально употреблявшиеся предметы или лишь сильно искаженные образы? На всех трех планках представлена одна и та же конструкция – некая удлиненная основа с прикрепленными к ней четырьмя (?) зубьями. Эти идентичные фигуры происходят из разных памятников, что свидетельствует о наличии общего прототипа и возможности его выявления. В культурах Саяно-Алтая этого времени изображения быков единичны (Килуновская М.Е., 1998, рис.1, 11-12), а подобные таштыкским упряжки или сцены земледельческого содержания не известны. Близкие изображения есть в Китае, земледелие в котором было значительно более развито. Росписи и барельефы на стенах гробниц эпох Хань и Северная Вэй представляют сцены пахоты, боронования, укладки стогов (см.например Hsio-Yen Shin, 1959, fig.9; Brinker H., Goepper R., 1980, s.183, kat.40). Эти изображения интересны для нас тем, что здесь встречаются конкретные аналогии орудиям, запечатленным на планках. Наиболее близкая из них – красочное изображение бороны на стенах гробницы у д.Dingjiazha (провинция Ганьсу), относящейся к периоду 386-441 гг. (рис.3,2). Другое орудие представлено на стенной росписи конца II в. н.э. в Helingeer/Helingol (Внутренняя Монголия) (James J.M., 1987, fig.11). Живописно размытые контуры изображения не позволяют привести здесь его прорисовку. Судя по иллюстрации, оно как бы совмещало черты плуга и бороны. Орудия, представляющие вещественные аналогии изображениям на планках, известны среди этнографических материалов из Афганистана. Еще в начале XX в. здесь употреблялись т.н. конные лопаты – приспособления, состоящие из поперечной доски с прибитыми к ней железными или деревянными зубьями, функционально близкие бороне (рис.3,3). Там же зафиксирован особый тип молотилок, представляющий деревянный вал с зубьями, а также выравнительные доски малы, наиболее близкие таштыкским изображениям (рис.3,4)(Вавилов Н.И., Букинич Д.Д., 1929, рис.71, 142). Бороны в виде брусов с зубьями приведены Н.Я. Бичуриным в числе традиционных земледельческих орудий Китая (Бичурин Н.Я., 1844, черт.15-17). Такая конструкция, по-видимому, была универсальна. Значит, представленные на планках рисунки могли отражать вполне реальные образы, прототипами которых были орудия типа бороны. Среди приведенных Н.Я. Бичуриным орудий неожиданно привлекает внимание т.н. беззубая борона лàо, т.к. она представляет аналогию «геометрической» фигуре в правом углу тепсейской плоскости (рис.3,5). Беззубая борона, по Н.Я. Бичурину, «не имеет зубьев, а промежутки между брусками переплетены прутьями подобно плетню; употребляется для углаживания пашень» (там же, с.22). Заштрихованные поля тепсейской фигуры также могли передавать плетеную конструкцию. Разумеется, такое сходство может быть и случайным. Однако примыкающие к прямоугольнику зубчатая и прямолинейная фигуры в свою очередь оказываются аналогичны бороне и ярму с планок. Вместе эти неизбежно спорные аналогии выглядят более основательно, позволяя видеть в тепсейской фигуре изображения двух земледельческих орудий, соединенных с ярмом для волов. Другим специфичным и загадочным образом тепсейской плоскости является фигура животного в ее центре. Это изображение фрагментарно и схематично, но по округлым очертаниям тела и отсутствию явно выраженного хвоста можно угадать в нем фигуру медведя. Перед медведем изображен какой-то предмет с отростками, напоминающий ветвь – медведь как будто держит ее в передних лапах. Подобных композиций среди таштыкских гравировок не известно. В то же время четыре фигуры медведей, действительно держащих какие-то удлиненные предметы, присутствуют среди изображений Сулекской писаницы (рис.4,2) (Appelgren-Kivalo H., 1931, abb.77). В результате осмотра писаницы оказалось, что у одного из сулекских медведей на верхушке такого предмета имеется метелковидное завершение, сближающее его с тепсейской фигурой. В этих смежных по времени и родственных по создавшему их населению памятниках могли отразиться общие представления, связанные с медведем. На плоскости из Тепсейского лога действия медведя не понятны, он зримо не связан ни с одной из окружающих фигур. Однако присутствие рядом предмета, не характерного для обычного зверя, позволяет считать его каким-то особым персонажем. Необыкновенная роль медведей среди таштыкских образов отмечена Ю.И.Михайловым: на тепсейских плакетках они имеют преувеличенное число пальцев и занимают стандартное положение между дикими животными и воинами, взнуздывающими “особых” коней (Михайлов Ю.И., 1995, с.18-19). К сказанному можно добавить, что медведи не просто находятся рядом, а непосредственно участвуют во взнуздывании: в одном случае медведь держит в зубах уздечку (?) (планка 2), а в других та же, по-видимому, уздечка уже находится в руках воина (планки 3 и 6) (Грязнов М.П., 1979, рис.59-1, 3; 61-4). На сохранившейся части планки 2 конь отсутствует, однако расположенный у ее слома воин со щитом показан в такой же специфичной позе, что и аналогичный воин на планке 3, в одной руке которого уздечка, а другой он держит коня за челку (там же, рис.59,1, фиг.9). Это позволяет реконструировать присутствие коня на недошедшей до нас части планки. Изображение медведя в данном случае только подтверждает это предположение. Таким образом, внешне роль медведя на планках выражена в подношении уздечки «герою». Судя по особому виду коней и облачению воинов, не только медведь (медведица по Ю.И.Михайлову) – ключевой образ среди представленных диких животных, но и вся композиция, включающая медведя, коня и воина, является важнейшим моментом повествования на планках. Помимо тепсейских фигур – на планках и на скале – в таштыкских памятниках известны и другие изображения медведей. Они найдены в третьем логу на Суханихе (Советова О.С., Миклашевич Е.А., 1999, табл.6-1), на Ошкольской писанице (Панкова, Архипов, 2003, рис.2), на горе Озерной в районе Сулека1 (рис.4,1). Фигура с Озерной отличается утрированно длинным носом, придающим медведю несколько фантастичный вид. Выдающееся изображение медведя, выполненное в таштыкской манере, происходит из Тувы – это огромная выбитая фигура с рч. Малый Баян-Кол (Дэвлет М.А., 1976а, табл.55). Таким образом, изобразительные памятники свидетельствуют об очевидном внимании к фигуре медведя в таштыкскую эпоху, причем часто подчеркивается его особая роль или необычные качества. В скифское время изображения медведей на Среднем Енисее встречаются редко и подчас сомнительны (Советова О.С., 2002). Достоверно медвежьи фигуры представлены в постскифской композиции с г.Куня (там же, рис.1-3). Здесь же мы видели и быка, и может быть не случайно появление на Куне сразу двух новых образов, характерных в дальнейшем для одной культуры. В отличие от быков, известных в основном в Минусинской котловине, фигуры медведей в таштыкское и тюркское время представлены значительно шире. Не говоря о лесных районах Западной Сибири, где медведь издавна был излюбленным образом, он встречается на скалах Тувы и Алтая, становится значимым персонажем в памятниках тюркского круга (Дэвлет М.А., 1995, рис.1; Соёнов В.И., 2003, рис.1,4; Савинов Д.Г., 2002, с.184; Кляшторный С.Г., Кубарев Г.В., 2002, рис.1). Несмотря на простоту композиции из Тепсейского лога, она затрагивает сразу несколько аспектов таштыкского искусства и культуры в целом. Фигуры быков и медведей представляют новые образы, получившие распространение на Среднем Енисее в таштыкскую эпоху. Новизна этих образов заключается не только в самих персонажах, но и в их характере – земледельческом для быков и фантастическом, «очеловеченном» для медведей. Фигура медведя, кроме того, позволяет сопоставить таштыкские гравировки с некоторыми «кыргызскими» изображениями Сулекской писаницы. Парные фигуры волов вновь обращают нас к проблеме таштыкского земледелия, игравшем, видимо, существенную роль в жизни таштыкцев. Тепсейские гравировки показывают, что содержание наскальных образов может раскрываться из близких сюжетов на планках, а проблема соотношения этих видов источников выступает особенно явно. Тепсейские планки справедливо считаются эталонами таштыкских изображений, однако и памятники наскального искусства, если рассматриваются серийно, также весьма информативны. Гравировки на планках и скалах взаимно дополняют друг друга, и без привлечения наскальных рисунков изучение таштыкского искусства уже вряд ли возможно. Пока из наскальных изображений опубликована лишь малая часть, так что важно появление каждой новой композиции. Краткость нашего визита на Тепсей не позволила осмотреть все плоскости этого памятника, где могут быть найдены и другие таштыкские гравировки. Однако первостепенной задачей, на мой взгляд, является скорейшая публикация известных изображений, многие из которых открыты уже очень давно.

Тининова Е. Е. МИГРАЦИЯ ХАКАСОВ В ГОРОДСКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ РЕСПУБЛИКИ ХАКАСИЯ В ПОСТСОВЕТСКИЙ ПЕРИОД: ПРИЧИНЫ, ДИНАМИКА, ПОСЛЕДСТВИЯ / Енисейская Сибирь в истории России (к 400-летию г. Енисейска) [Электронный документ] // Материалы Сибирского исторического форума. Красноярск, 23–25 октября 2019 г. — Красноярск: ООО «Лаборатория развития». 2019. — 452 с.

МИГРАЦИЯ ХАКАСОВ В ГОРОДСКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ РЕСПУБЛИКИ ХАКАСИЯ В ПОСТСОВЕТСКИЙ ПЕРИОД: ПРИЧИНЫ, ДИНАМИКА, ПОСЛЕДСТВИЯ

Аннотация. В статье рассматривается роль сельско-городской миграции хакасского этноса в системе урбанизационного развития региона, причины переезда коренных жителей Хакасии в города и степень их адаптации там. Показаны структура и динамика миграционных потоков. Автор приходит к выводу о необходимости регулирования миграционных процессов в регионе.

Ключевые слова: сельско-городская миграция, этническая миграция, адаптация, урбанизация, перепись населения, город, хакасы, Хакасия.

Настоящая статья построена на трех переписях населения: Всесоюзной переписи населения 1989 г. и Всероссийских переписях населения 2002 г. и 2010 г. С 1989 по 2010 г. количество хакасов в регионе увеличилось всего примерно на 700 человек: в 1989 г. в Хакасии проживало 62,9 тыс. хакасов, в 2010 г.— 63,6 тыс. человек. Численность городских хакасов при этом росла чуть быстрее: если в 1989 г. в городских поселениях республики проживало 22 379 хакасов, то в 2010 г. уже 24 382 человека. То есть абсолютная численность городского хакасского населения увеличилась на 2 тыс. человек, его доля в общей численности хакасов в субъекте с 35,6 до 38,4 %, удельный вес хакасов в городском населении вырос с 5,5 до 6,8 %. Основную часть прироста хакасов-горожан в данный период обеспечила сельско-городская миграция.

Основные причины сельско-городской миграции связаны с социально-экономическими трудностями, характерными для сельской местности: безработица и низкий по сравнению с городами уровень жизни. Всероссийская перепись населения 2010 г. зафиксировала, что уровень занятости городского населения Хакасии значительно выше сельского. В городской местности из 224 950 человек трудоспособного возраста были заняты трудовой деятельностью 160 970 человек, то есть 71,6%. В сельских поселениях уровень занятости экономической деятельностью среди лиц трудоспособного возраста ниже на 9,1 пункта и составил 62,5% (64 815 человек из 103 747). Сравнительный анализ уровня жизни городского и сельского населения страны также свидетельствует о наличии целого комплекса социально-экономических проблем в современном российском селе [2].

Несомненно, часть мигрантов, переехавших в город, в том числе и хакасов, находится в поиске больших возможностей для саморазвития и самореализации. Среди приезжих преобладает молодое население, цель переезда которого в город связана с желанием продолжить образование или с семейными обстоятельствами.

В 2018 г. с целью определения факторов и уровня адаптации хакасов к городским условиям в Хакасии был проведен этносоциологи-ческий опрос. Для эмпирического исследования были выбраны представители двух основных этнических групп — хакасов и русских. Согласно выборке, в республике было опрошено по 500 городских хакасов и 500 русских, а также 500 сельских хакасов, имеющих опыт проживания в городе, но вернувшихся обратно в сельскую местность.

Один из вопросов, заданных респондентам, позволяет установить мотивы переезда в город сельских жителей республики. Он был сформулирован следующим образом: «Что побудило Вас уехать из села/деревни?». Опрос подтвердил, что большинство мигрантов вынуждены были переехать в город в связи с отсутствием работы в деревне (24,6% опрошенных). Второй по популярности ответ (если не брать в расчет тех людей, которые переехали жить в город в детском возрасте по решению родителей) — «желание жить лучше» (24,1 %), третий — «в связи с учебой» (20,8%). В этой части результаты исследования не противоречат данным подобных этносоциальных опросов в регионе, проводимых в предыдущие годы [1, 3].

Интересно, что хакасы чаще, чем русские, связывают причины своего переезда в город с семейными обстоятельствами: будь то вступление в брак (13,2 /о опрошенных хакасов и 12 /о русских) или переезд к детям (2,4% и 1,6% соответственно). Между тем хакасы реже русских перебираются в город в связи с учебой детей (5,4 % хакасов и 7,4 % русских). Связано это не с более низкой степенью образованности среди хакасов, а с наличием более тесных контактов между родственниками у хакасов, нежели у русских. Зачастую хакасские дети, приехавшие из деревень, обучаясь в городе, либо проживают у родственников, либо находятся под их контролем.

Русские чаще хакасов указывают в качестве веской причины миграции в городские поселения наличие межнациональной напряженности (2 % у русских и 0,6 % у хакасов). Остальные мотивы переезда среди хакасов и русских одинаково популярны: низкий уровень жизни (13 %), скучная и однообразная жизнь в деревне (5,6%), перевод или направление на работу (3,3 %), выход на пенсию (1,5%), неблагоприятный климат (0,7%), ухудшение экологической обстановки (0,3 %).

Таким образом, большинство хакасов мигрируют сегодня в города в связи с вынужденными обстоятельствами. Очевидно, что в данной ситуации им сложнее адаптироваться к новым условиям [4, с. 52]. Процесс их адаптации в городской среде зачастую бывает либо затяжным, либо вовсе приводит к тому, что мигранты-хакасы бывают вынуждены вновь переезжать в сельскую местность. Только в период с 2001 по 2007 год из городской в сельскую местность вернулись 1 175 человек [5, с. 16]. Вместе с тем сегодня эти разнонаправленные процессы миграции населения из села в город и обратно -явление обыденное, это своеобразный тренд развития современного общества в аспекте его пространственной мобильности [6, с. 60].

К сожалению, сегодня архивы не содержат сведений о направлении сельско-городских миграций, поэтому посчитать точное количество хакасов-мигрантов в городах и определить их социально-демографические характеристики невозможно. Примерные данные о структуре миграционных потоков нам могут дать лишь массовые социологические опросы.

Наиболее мобильной частью населения является молодежь, поэтому неудивительно, что именно люди этой возрастной группы составляют основной массив мигрантов. Опрос 2018 г. подтвердил, что большинство опрошенных хакасов переехали жить в город в возрасте до 35 лет (69 %). Цель их переезда в город связана с желанием продолжить образование или в связи с семейными обстоятельствами, которые являются доминирующим мотивом миграции для людей средних возрастов. Социологическое исследование адаптивного поведения основных этнических групп Хакасии, проведенное в 2006 г., показало, что среди мигрантов-хакасов примерно половину составляют те, кто находится в браке и имеет одного-двух детей [1, с. 12].

Среди мигрантов преобладают женщины (58%), что подтверждает многолетнюю историю наблюдения за данным процессом [3, с. 21]. Наиболее высокие показатели миграционной активности зафиксированы у хакасов со средним специальным (39,4%) и высшим (29,8%) образованием. Несмотря на это, в городе многие из них смогли устроиться только в качестве рабочих (38,4%). Лишь каждый четвертый хакас, переехавший жить в город, относится к категории служащих среднего звена (сотрудникам или специалистам), среди служащих высшего звена их доля составляет всего 2,4 % опрошенных. Трудятся хакасы-мигранты чаще всего в сфере обслуживания (19% респондентов), строительства (11,6 %), образования и науки (10,6 %).

Более половины (52%) респондентов-хакасов переехали жить в город из небольшой деревни (с населением менее 500 жителей) или большого села (34,2 %) республики, из сельских поселений других регионов страны — 11,4% опрошенных хакасов. Нашлись даже те, кто переехал в городские поселения Хакасии из других стран — 2,4 %.

Хакасы-мигранты достаточно быстро адаптируются в городе, так как сегодня уже сложно провести четкую границу между городом и селом: «сельская» среда уже не является типично сельской, особенно если речь идет о крупных селах или расположенных близко с городскими поселениями. Жители таких сел часто бывают в городе и нередко работают там.

Проведенные среди хакасов социологические опросы свидетельствуют о том, что сельское коренное население республики имеет достаточно широкую и объективную информацию о городском образе жизни. Это обусловлено следующими обстоятельствами. Во-первых, многие респонденты имеют опыт проживания в городе в период получения среднего специального или высшего профессионального образования. Во-вторых, значительная часть респондентов работала или сейчас работает в городе. В-третьих, миграции в города привели к тому, что подавляющее большинство респондентов в сельской местности имеют близких родственников в городах (98,2 % опрошенных в селе хакасов) [3, с. 22]. Контакты же с городскими родственниками и друзьями способствуют распространению урбанистических форм культуры в сельской местности.

На адаптивных возможностях приезжих хакасов в городе положительно сказывается трансформация социального потенциала мигранта, который в современных условиях максимально приближен к городскому. Речь идет о таких его критериях, как образование, квалификация, состояние здоровья, интеллектуальный потенциал, мировоззрение, нравственные и моральные установки, художественно-эстетический потенциал, социальные связи, окружающая среда и т.д. [7, с. 105].

В связи со сравнительно поздним включением хакасов в процессы урбанизации в регионе они вписались в уже сложившиеся города, где преобладало русское население, не сформировав собственные городские поселения. Большая часть городского коренного населения сегодня проживает в Абакане — 78 % всех городских хакасов Хакасии (19 тыс. человек, согласно Всероссийской переписи населения 2010 г.) или 11,5 % населения города.

Вторым по численности хакасов городом в республике является Черногорск. Здесь проживает около 1,2 тыс. представителей хакасского этноса, или всего 1,6 % всех жителей города. Также невелика доля хакасов в остальных городах региона: в Абазе — 2,1 % (355 человек), в Саяногорске — 0,9 % (577 человек), в Сорске — 6 % (723 человека). Традиционно хакасскими считаются южные районы Хакасии, в том числе Аскизский район, в состав которого входят три поселковых совета. Однако и здесь численно хакасы уступают русским. В Аскизском поссовете их численность составляет 1,8 тыс. человек, или 35,4% поселка, в Бискамжинском — 98 человек (7,2 %), в Вер-шино-Тейском — 218 человек (5,8 %).

Этносоциологический опрос 2018 г. позволил также исследовать миграционные настроения городских жителей хакасской национальности. В анкете были представлены вопросы, связанные с желанием респондентов сменить место жительства и его причинами. На вопрос о желании переехать из своего городского поселения утвердительно ответили 30 % опрашиваемых.

Среди основных причин, по которым респонденты хотели бы переехать, чаще всего были названы отсутствие собственного жилья (30,3 %), трудности с устройством на работу (16,4 %), низкая заработная плата (15 %) и выход на пенсию (15%).

Анализ ответов по направлению потенциальной миграции показал, что 39,3 % потенциальных мигрантов планируют переехать в другой город за пределами Хакасии, 27,3 % — в то село, откуда приехали, 12,7 % — в другой город Хакасии, 9,3 % — в другую страну, 8 % — в другое село Хакасии и 3,4 % — в другое село за пределами республики.

Интерес представляет градация ответов респондентов на указанные вопросы исходя из их места жительства. Менее всего склонными к переезду оказались респонденты отдаленных от центра городских поселений. 92,9 % хакасов — жителей Вершины Теи не планируют менять место своего проживания, похожая ситуация наблюдается в Бискамже (86,2 %), Сорске (80 %) и Абазе (77,8 %). При этом если жители данных населенных пунктов и планируют уезжать, то либо в другой город республики, либо в село, откуда приехали. Напротив, жители Абакана, Чер-ногорска, Саяногорска и Аскиза мечтали бы уехать жить в города за пределами Хакасии.

Урбанизация хакасского этноса неизбежно приводит к его трансформации. Например, несмотря на то, что процесс этнической консолидации хакасов до сих пор не завершен, стирание границ между хакасскими субэтносами в городе происходит значительно быстрее, чем в деревне. В условиях полиэтнической городской среды хакасы вынуждены быстрее интегрироваться, забывая о существующих субэтнических различиях. Ассимиляционные процессы в городе обостряют проблему этнической идентичности хакасов. Город оказывает влияние не только на национальную хакасскую культуру и традиции, но также формирует новые социальные стратегии поведения хакасов, предугадать последствия которых пока невозможно. Негативно сельско-городская миграция сказывается на развитии сельских поселений республики. В связи с тем что основную часть в миграционных потоках составляет молодежь, в сельской местности ухудшается демографическая ситуация.

Поэтому регулирование внутрирегиональных миграционных процессов в республике сегодня должно стать одной из задач региональной власти. С одной стороны, необходимо снизить темпы сельско-городской миграции за счет государственной поддержки сельской молодежи и сел в целом, с другой стороны, нужно разработать инструменты адаптации мигрантов в городах, не забывая при этом о потребности сохранения хакасской культуры.

Заина А. Л. ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ, СОХРАНЕНИЯ И ПОПУЛЯРИЗАЦИИ ДРЕВНИХ ОБЪЕКТОВ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ КРАСНОЯРСКОГО КРАЯ /  Енисейская Сибирь в истории России (к 400-летию г. Енисейска) [Электронный документ] // Материалы Сибирского исторического форума. Красноярск, 23–25 октября 2019 г. — Красноярск: ООО «Лаборатория развития». 2019. — 452 с., С. 255-258

ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ, СОХРАНЕНИЯ И ПОПУЛЯРИЗАЦИИ ДРЕВНИХ ОБЪЕКТОВ ИСТОРИКО-КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ КРАСНОЯРСКОГО КРАЯ

Аннотация. Енисейская Сибирь богата своим древним историко-культурным наследием. С гжелью его сохранения необходимо создание сети музеев-заповедников, которые включают наскальные рисунки и прилегающие другие объекты археологии (стоянки, могильники, жертвенники и др.). Это создаст определенные условия для решения ряда задач социального, экономического и культурного развития нашего региона.

Ключевые слова: Енисейская Сибирь, историко-культурное наследие, объекты археологии, петроглифы, музеи-заповедники, культурный туризм, научно-познавательный интерес, гражданская ответственность.

Приенисейская Сибирь в силу своих природногеографических особенностей издавна привлекала богатством своих ресурсов древнего человека. На Енисее и Ангаре обнаружены стоянки палеолитического человека, жившего десятки и сотни тысяч лет назад, и, возможно, предка «американцев», пересекших Берингов пролив в ледниковый период. В эпоху новокаменного века человек освоил практически все пространство Енисейского региона от Таймыра до Тувы. Уже в 3 тыс. до н.э. в степях Среднего Енисея появилось скотоводство и колесный транспорт, человек стал осваивать металл (медь). Своеобразная Окуневская культура эпохи ранней бронзы отличается уникальными шедеврами монументального творчества, созданными 4 000 лет назад которым нет аналогов в мировом масштабе. В эпоху развитой бронзы 3 000 лет назад развиваются ранние формы кочевого скотоводства, появляются колесницы. Это связано с масштабной миграцией индоевропейцев на восток. Она отмечена в Енисейском регионе появлением ан-дроновской культуры, границы которой охватывают широкие просторы Казахстана, Урала и Сибири. Причем название эта древняя мегакультура получила по первым находкам у с. Андроново в Ужурском районе Красноярского края. В эпоху поздней бронзы бронзолитейное производство енисейцев достигает наивысшего расцвета. Высококачественные образцы минусинских карасукских бронз мы можем наблюдать даже в южных провинциях Китая. В скифское время на Енисее складывается своеобразная татарская культура, практически идентичная культуре скифов Причерноморья. В устье р. Тасеевой (приток Ангары) находится самое северное в Азии скульптурное каменное изваяние антропоморфного вида, где выявлен уникальный жертвенный комплекс этого периода [4]. Последующие глобальные исторические события также нашли отражение на берегах Енисея: гуннская экспансия, появление ранних государственных образований, монгольское нашествие и др. Революционным событием в истории раннего средневековья стало появление и распространение енисейской рунической письменности (VI-VII вв.).

Но не только богатым арсеналом древних вещественных свидетельств отличается Приенисейская Сибирь. Здесь как нигде сконцентрированы памятники наскального искусства, сюжеты которого ярко иллюстрируют основные вехи развития культуры наших предшественников от эпохи камня до средневековья и этнографической современности. Только одно дело — изучить, а другое — сохранить памятники древней истории. В настоящее время чрезвычайно актуальны вопросы популяризации древнего историко-культурного наследия, развития внутреннего культурного туризма. Но без должной охранительской деятельности, научного обеспечения организованной туристической и экскурсионной деятельности мы рискуем потерять многие известные уникальные объекты.

Позитивные шаги в деле пропаганды и популяризации через СМИ памятников древней культуры часто несут «нездоровые» последствия: неконтролируемые посещения объектов и связанные с ним акты вандализма, грабительские раскопки. Особенно страдают археологические объекты открытого типа — памятники наскального искусства. Документально поставленные на государственную охрану, они фактически не защищены от внешнего влияния как со стороны природы, так и человека [5].

Поэтому необходимо создание особо охраняемых территорий (музеи-заповедники), которые должны включать не только памятники древнего наскального творчества, но и прилегающие археологические объекты (стоянки, могильники, производственные и культовые места). Заповедный статус территории и музейная сохранность объектов на ее площади, квалифицированная экскурсионная деятельность и контролированный туризм, регламентированная научно-исследовательская деятельность могут быть реально гарантированы при наличии соответствующего учреждения культуры с полагающимся штатом профессиональных работников. Подобный позитивный пример мы можем наблюдать в соседней Кемеровской области, в музее-заповеднике «Томская писаница». Согласно Государственной стратегии формирования системы достопримечательных мест, историко-культурных заповедников и музеев-заповедников в Российской Федерации предполагалось до 2015 г. создать систему историко-культурных заповедников и музеев-заповедников в субъектах РФ, в том числе на территории Красноярского края, в Шарыповском районе (музей-заповедник «Шарыпово») [3, с. 2]. Но, несмотря на проводимый комплекс мероприятий по сохранению объектов древнего историко-культурного наследия на территории нашего края, реальных действий, направленных на музеефикацию памятников археологии вообще и наскальных рисунков в частности, в настоящее время, к сожалению, пока не наблюдается [2].

Позитивные шаги в этом направлении можно увидеть в Хакасии, где с 2009 года идет процесс создания музеев под открытым небом на базе памятников наскального искусства и исследованных курганных комплексов («Казановка», «Улуг-Хуртуяхтас», «Усть-Сос», Полтаковский музей наскального искусства, «Древние курганы Салбыкской степи», «Малоарбатская писаница» и др.). Идея музеефикации археологических памятников в Хакасии витала в умах еще в 80-е годы ХХ-го столетия, но ее активная реализация пришлась на начало XXI века, когда была принята республиканская целевая программа «Популяризация объектов культурного наследия и развитие культурного туризма в Республике Хакасия на 2009-2013 годы», основной идеей которой стало создание в регионе сети музеев под открытым небом. Эта программа уникальна и пока не имеет аналогов в Российской Федерации. Но наряду с достижениями у хакасских коллег есть ряд проблем. Так, помимо финансовых вопросов, вскрылась острая нехватка квалифицированных специалистов в области экскурсионнотуристической и музейной деятельности, научно-исследовательской работы [1].

К сожалению, подобная, далеко не оптимистичная перспектива ожидает и нас. До недавнего времени вполне успешно развивалось музееведческое направление на историческом факультете КГ11У им. В. П. Астафьева по направлению подготовки «музеология и охрана памятников», «туризм и экскурсионная деятельность». Студентами и магистрантами был проведен не только мониторинг современного состояния объектов древнего историко-культурного наследия, изучены многие памятники, но и разработаны проекты музеев-заповедников на территории Краснояркого края («Шалаболинская писаница», «Тесин-ский», «Учум», «Каратаг», «Тепсей», «Гора Кедровая» и др.) [7; 8]. Но в последние годы данное направление подготовки сворачивается по причине отсутствия бюджетных мест при очередном наборе абитуриентов. Усугубило положение повышение стоимости за платное обучение. Реанимировать создавшуюся ситуацию и решить проблему может только социальный заказ со стороны Министерства культуры края.

Не все обстоит хорошо и с археологическим образованием, высоким уровнем которого всегда отличался исторический факультет КГПУ им. В.П. Астафьева. В последние годы свертывается преподавание археологии, истории материальной культуры народов Сибири и др. Археологическая практика, которая позволяла студентам непосредственно постичь древнее прошлое края, по причине отсутствия финансов аннулирована и в последние годы частично компенсировалась за счет научно-исследовательских грантов, участие в которых охватывало ограниченный круг студентов и носило «точечный» характер. Но даже многие выпускники, мотивированные желанием исследования древнего историко-культурного наследия нашего края, имеющие практический опыт археологических изысканий, не могут найти применения своих сил по причине ограниченности соответствующих штатных должностей в тех немногих учреждениях, которые еще могут проводить данную деятельность (КККМ, КГПУ, СФУ, МРКМ и др.). По данной причине многие из них в лучшем случае реализуют свои потенции во время эпизодических охранно-спасательных работ, в худшем — пополняют ряды «черных копателей».

Соответственно, в настоящее время красноярцы практически не могут конкурировать с другими образовательными и научно-исследовательскими центрами (КемГУ, ИГУ, ИАЭт СО РАН, ИИМК и др.), которые с каждым годом наращивают свою активность археологических исследований на территории Среднего Енисея, материалы которых так или иначе «уплывают» из нашего региона и становятся известны нам спустя годы и, как правило, только по публикациям в научных изданиях.

Промышленное освоение Приенисейской Сибири в настоящее время связано с проведением археологической экспертизы (согласно ФЗ № 73 от 2002 г.), что породило волну возникновения всевозможных организаций, получивших лицензию на проведения археологических исследований. К сожалению, большинство их ориентировано на получение финансовых выгод, а не качественное обследование территорий, где планируется производство земляных работ. На этом фоне позитивно себя позиционируют ООО «Красноярская Геоархеология», НПО «Археологическое проектирование и изыскания», в состав которых влились по вышеуказанным причинам выпускники красноярских вузов (КГПУ, СФУ) и которые активно сотрудничают с образовательными и культурными учреждениями края (КККМ, КГПУ, СФУ, МРКМ и др.). Но и данные организации часто вынуждены пополнять ряды своих сотрудников за счет специалистов из других регионов, решать вопросы повышения квалификации, прохождения стажировок своих работников за пределами края в ведущих научных центрах России. В результате многие широкомасштабные работы, которые проводились, и проекты, которые реализуются на территории нашего края, курируются сторонними организациями. Например: «Богучанская ГЭС» — ИАиЭт СО РАН (Новосибирск), «ж.д. Курагино — Кызыл» — ИИМК (Санкт-Петербург) и др.

Соответственно определяется круг задач, которые необходимо решать в ближайшее время:

— активно взращивать местные квалифицированные кадры в деле археологии, этнографии, музееведения и охраны объектов культурного наследия, а также культурного туризма и экскурсионной деятельности;

 

— стимулировать и расширять существующие, создавать новые и реанимировать старые научно-исследовательские, образовательные и культурные центры данных профилей8

 

— при разработке и планировании охранно-спасательных работ, археологических исследований аварийных объектов приоритет отдавать в деле их реализации местным научно-исследовательским, образовательным и культурным центрам как основным исполнителям, а не субподрядчикам;

 

— для контроля и мониторинга объектов культурного наследия, их учета, пресечения актов вандализма и грабительских раскопок создать филиалы Центра по сохранению историко-культурного наследия Красноярского края согласно районированию региона;

 

— в целях реальной охраны объектов древнего и традиционного культурного наследия, развития культурного туризма создать историко-культурные, природно-исторические особо охраняемые территории (музеи-заповедники, национальные парки). Продуктивна разработка и реализация целевой программы (краевого или федерального уровня) на 2020-2030 гг. В «пилотном» варианте необходимо ее апробировать в 2020 году на примере проектируемых музея-заповедника «Шалаболинская писаница», природно-исторического парка «Койское белогорье» [6].

Успешное решение вопросов по организации историко-культурных музеев-заповедников позволит решить насущные задачи научного, образовательного, воспитательного, просветительского характера:

— изучение, сохранение и популяризация историко-культурного наследия;

 

— развитие научно-познавательного интереса к древнему прошлому (прежде всего у школьников);

 

— повышение общеобразовательного исторического уровня у молодежи;

 

— развитие научного и других видов туризма (как отечественного, так и международного) на территории края;

 

— воспитание уважительного отношения к истории родного края, развитие патриотизма, формирование гражданской ответственности у подрастающего поколения.

Более того, активное вовлечение в работу музеев местного населения поможет решить актуальные задачи современности социального характера: возрождение российской глубинки, сибирской деревни, занятости населения, возвращение молодежи в село.

Реализация данной программы, несомненно, поднимет престиж Красноярского края не только на отечественном, но и международном уровне, создаст определенные условия для решения ряда задач социального, экономического и культурного развития нашего региона.

Мухарева, А. Н., Рогова, И. Г. «ЭНЦИКЛОПЕДИИ» ТАМГ НА КУРГАННЫХ КАМНЯХ ТАГАРСКИХ МОГИЛЬНИКОВ ЮГА КРАСНОЯРСКОГО КРАЯ (информационный потенциал и перспективы исследования) // Енисейская Сибирь в истории России (к 400-летию г. Енисейска) [Электронный документ] //
Материалы Сибирского исторического форума. Красноярск, 23–25 октября 2019 г. — Красноярск:
ООО «Лаборатория развития». 2019. — 452 с., С. 255-258

«ЭНЦИКЛОПЕДИИ» ТАМГ НА КУРГАННЫХ КАМНЯХ ТАГАРСКИХ МОГИЛЬНИКОВ ЮГА КРАСНОЯРСКОГО КРАЯ (информационный потенциал и перспективы исследования)

Погребальные памятники татарской эпохи, характерной чертой которых является наличие каменных оград с вертикально поставленными плитами, широко распространены в бассейне Среднего Енисея и остаются неотъемлемой частью степных ландшафтов юга Красноярского края. Нередко на плитах этих оград присутствуют свидетельства изобразительной деятельности создавшего их населения, а также народов, проживавших на территории региона в более позднее время. Зачастую отличаясь от наскальных сцен принципом композиционного построения, изображения на курганных камнях не менее информативны и разнообразны в сюжетном и стилистическом планах. Несмотря на это обстоятельство, они реже, чем наскальные, попадают в сферу внимания специалистов. Это обусловлено не только определенными трудностями их выявления и фиксации, но и неудовлетворительной степенью сохранности петроглифов: они сильнее подвержены воздействию природных факторов разрушения, а многие курганные камни были перемещены или вовсе уничтожены в результате интенсивного освоения земель региона в XIX-XX вв. Даже в тех случаях, когда композиции на плитах оград тагарских курганов специалистами фиксировались, они чаще всего оседали в архивах, оставаясь неопубликованными.

Нередко при сопоставлении изображений на курганных камнях и скальных поверхностях обнаруживаются значительные различия в представленных сюжетах и образах, что заставляет обратить более пристальное внимание на сцены и фигуры, нанесенные на курганные плиты. Особенно это касается разнообразных «знаков копыт», тамг и других знаков, которые на курганных камнях преобладают не только количественно, но гораздо чаще, чем на скальных плоскостях, представлены в виде скоплений.

Учитывая значение тамг-петроглифов для изучения этносоциокультурных процессов и взаимоотношений между различными группами людей, некогда проживавших на территории региона, и большую информативность тамговых композиций по сравнению с одиночными знаками, обобщение и анализ таких скоплений, известных к настоящему времени на курганных камнях юга Красноярского края, представляется актуальным. Именно анализ тамговых композиций позволяет судить о последовательности нанесения знаков, более обосновано делая выводы об их атрибуции. Подобные скопления, известные на многих памятниках и в разных регионах, в научной литературе условно названы «энциклопедиями» [4, с. 33; 6, с. 79; 8, с. 91; 15, с. 61; 16, с. 212 и др.]. Они включают не менее трех тамг, которые, как правило, наносили за короткий срок (во время коллективной акции) или постепенно. Нередко удается надежно выявить несколько этапов нанесения тамг на одном памятнике. При этом более поздние знаки обычно не перекрывают ранние, а вписаны в оставшееся свободное пространство [16, с. 212].

Пожалуй, наибольшую известность среди петроглифических «энциклопедий» получили скопления тамг на стелах раннесредневековых культово-мемориальных комплексов Шивээт улаан (около 60 тамг по: [3, с. 576]) и Бомбогор (35 тамг по: [10, с. 41]) в Монголии. Анализ принципа нанесения тамг на стеле из Шивээт улаана позволил предположить, что «тамги выбивались разными людьми и, возможно, в разное время» [11, С. 33, 34], «принадлежали племенам, которые находились в близких отношениях или были покорены и включены в состав конфедерации» [11, с. 41]. А многократное повторение различных вариаций одного из знаков на стеле из Бомбогор олицетворяет, по мнению исследователей, «родство и близость лиц, запечатлевших свои тамги на этой стеле и причастных к судьбе человека, в честь которого был возведен данный поминально-мемориальный комплекс» [10, с. 45].

Следует отметить, что в последние годы появилось немало примеров плодотворного изучения «энциклопедий», выполненных на скальных плоскостях. Например, небольшие собрания, включающие «несколько изображений разных по форме знаков, нанесенных... таким образом, что существует возможность одновременного видения всей группы» тамг, были зафиксированы в петроглифах комплекса Тамгалы в Казастане [9, с. 166]. Их анализ позволяет установить, что «не все знаки в некоторых собраниях создавались одновременно», а определение последовательности появления тамг указывает на их относительную хронологию и дает возможность синхронизировать с аналогичными одиночными знаками в петроглифах региона [9, с. 166, 167].

Уникальна «энциклопедия» тамг на одной из скальных плоскостей памятника Калбак-Таш (Горный Алтай), выполненная «практически одноактно представителями нескольких родов или племен в момент заключения договора или союза» в непосредственной близости от раннесредневековых гравированных изображений и рунических надписей [4, с. 34]. Анализ этого скопления знаков позволил Г.В. Кубареву реконструировать некоторые аспекты этнополитической истории Алтая и сопоставить эти события с уже известной по письменным источникам исторической канвой [4, с. 38].

К сожалению, исследуя петроглифы юга Красноярского края, исследователи долгое время не уделяли должного внимания многочисленным скоплениям тамг. Их единичные фотографии можно встретить на страницах полевых отчетов [14, фото 10; 1, рис. 8]. Иногда прорисовки «энциклопедий» наряду с воспроизведениями сюжетных композиций присутствуют в публикациях, освещающих результаты обследования татарских курганов [13, рис. 9], а также памятников наскального искусства, где зачастую представлены разрозненно, вне композиционного контекста [17, pl. 42: 8.1-8.11, 50: 29.1, 29,2, 31.4-31.10, 54: 41.3-41.6 и др.].

Впервые на своеобразие «энциклопедий» тамг, помогающих «разобраться в их хронологии», специалисты обращают внимание при изучении изображений на плитах тагарских курганов Ша-рыповского района Красноярского края [12, с. 64]. Несколько позже анализ крупного скопления тамг на одном из камней ограды Салбыкского кургана позволил исследователям проследить генетические связи тамговладельцев с южными и западными соседями [16, с. 213, 214]. А изучение двух небольших скоплений тамг в петроглифах горы Большой Улаз в Новоселовском районе Красноярского края позволило выполнить хронологическую атрибуцию знаков и установить их принадлежность родственным кланам [6, с. 79-81].

Полевые исследования последних лет, осуществляемые авторами на петроглифических памятниках юга Красноярского края, позволили выявить новые скопления знаков собственности. Все они нанесены на камни оград тагарских курганов, образующих такие крупные могильники, как Георгиевский, Толстый Мыс, Большой Сибигур.

Наибольшее количество «энциклопедий» было обнаружено при исследовании петроглифов Георгиевского могильника (рис. 1: 1, 2), расположенного в Минусинском районе Красноярского края. Несмотря на то что изображения на его курганных камнях ранее уже привлекали внимание исследователей [14, фото 10; 2; рис. 7-21], только одна «энциклопедия» попала на страницы отчета [14, фото 10], так и оставшись неопубликованной.

В 2018 г. при выявлении и документировании петроглифов памятника было установлено, что на курганных камнях превалируют тамги, трижды представленные скоплениями от четырех до двенадцати знаков. Среди тамг количественно преобладают М-образные (22 тамги), также встречаются Y-образные, орнитоморфные, кругообразные. Техника выбивки и цвет патины для большинства знаков идентичны, но есть тамги, выполненные в иной манере. Лишь однажды, при анализе самой крупной «энциклопедии», зафиксировано перекрывание одного знака другим.

Анализ М-образных тамг в составе скоплений позволил определить начальную тамгу в виде буквы «М» без дополнительных элементов (все остальные знаки являются ее усложненными вариантами); аналогичные знаки, известные в контексте рунических надписей и на предметах из закрытых комплексов, указывают на время появления тамг этого типа на курганных камнях в пределах эпохи раннего средневековья, а картографирование позволяет связать их с населением, проживавшим на правобережье Енисея в районе места впадения в него р. Тубы.

Дважды небольшие скопления тамг были зафиксированы на курганных камнях могильника Толстый Мыс I. Одна из этих композиций состоит из тамг, локализованных исключительно на памятниках Чулымо-Енисейской котловины, а известные аналогии указывают на появление знаков на курганном камне в эпоху раннего средневековья. Вторая «энциклопедия» (рис. 1: 3), видимо, хронологически более поздняя, включающая Y-образ-ный и волнообразный знаки, а также схематичную зооморфную фигуру, использованную в качестве тамги, заслуживает особого внимания и ранее уже анализировалась одним из авторов [7, с. 294]. Учитывая, что образующие данную композицию петроглифы имеют схожий пикетаж и одинаковый цвет патины, можно говорить об их одновременном нанесении. Аналогичные же по набору знаков и стилистическим характеристикам композиции известны на других памятниках, как и традиция использования зооморфных тамг в петроглифах нового времени [5, рис. 12.88] и в русско-кыргызских договорах XVII в. [5, рис. 1.1].

Небольшая «энциклопедия» на одном из курганых камней татарского могильника под горой Большой Сибигур представлена тремя крупными тамгами одного типа (рис. 1: 4), локализация которых также связана исключительно с территорией Чулымо-Енисейской котловины. Аналогичный знак входит в состав одной из «энциклопедий» могильника Толстый Мыс I, наибольшая же их концентрация зафиксирована в петроглифах горы Большой Улаз [6, с. 79], где подобные тамги входят в состав динамичных сцен эпохи раннего средневековья. Обнаруженная на камне ограды соседнего кургана руническая надпись не противоречит данной атрибуции.

Таким образом, новые «энциклопедии», выявленные на курганных камнях тагарских могильников юга Красноярского края, значительно расширяют корпус подобных источников и возможности их анализа. Во всех случаях характер размещения тамг на курганных камнях и крупные размеры знаков свидетельствует о том, что они предназначались для преднамеренной демонстрации, а их локализация указывает на территорию проживания тамговладельцев.

Несомненно, дальнейшему изучению скоплений тамг на плитах оград татарских курганов юга Красноярского края будет способствовать накопление фактического материала в ходе последующих полевых исследований. Для этого следует проводить осмотр всех курганных камней даже в том случае, если они изучались ранее, применять современные технические возможности для документирования тамг, позволяющие воспроизвести все особенности и элементы знаков. Также важны архивные материалы исследователей (уникальные фотографии, зарисовки или описания знаков), занимавшихся раскопками или разведками могильников, на плитах оград которых были скопления тамг. Определенные перспективы открываются при сопоставлении тамг на курганных камнях с аналогичными знаками на предметах и в письменных источниках. Представляются актуальными систематизация и создание полного корпуса источников по тамгам на курганных камнях региона.

Источник: Образ Богини Умай (Ымай) в изобразительном и декоративном искусстве Хакасии / М. П. Чебодаева ; Хакасский научно-исследовательский институт языка, литературы и истории. - Абакан : Хакасское книжное издательство, 2019. - 40 с.

Сюжетная композиция богиня Умай и бог Тенгри, связанная со свадебным обрядом

В 1949 г. археологом С. И. Руденко был раскопан V Пазырыкский курган в Горном Алтае (Ил. 25). В кургане был обнаружен великолепный образец скифского искусства - войлочный ковер, украшенный многокрасочными аппликациями из крупных фигур людей, вырезанных из войлока. Войлочный ковер был хорошо изучен и описан различными учеными: С. И. Руденко (1952), А. Д. Грачом (1980), А. И. Мартыновым (1987), В. Ю. Зуевым (1992), Л. Л. Барковой (1998) и др. [25].

Относительно иконографии данной сцены на па- зырыкском ковре возникли различные точки зрения: по мнению С. И. Руденко, это «сцена инвеституры, где богиня вручает вождю власть», А. Д. Грач пишет, что это «женщина, Великая богиня-Мать всего сущего», А. И. Мартынов считает, что «на ковре изображена женщина-богиня плодородия... это уникальное изображение алтайского варианта Митры», В. Ю. Зуев полагает, что это «путешествие умершего Героя к Великой Богине», Л. Л. Баркова считает, что это «женщина-богиня, держащая в руке цветущее мировое древо...».
По нашему мнению, на ковре изображен сюжет свадебного обряда из небесной жизни бога Тенгри и богини Умай. Вся поверхность ковра делится на два широких фриза, обрамленные тремя орнаментальными бордюрами. На каждом фризе представлена одна и та же композиция: всадник, двигаясь справа налево, приближается к трону, на котором восседает богиня Умай с цветущим мировым древом в руке. Ее поза спокойна, величественна и торжественна, как подобает богине. Длинное синее платье со стоячим воротником плотно облегает фигуру. Всадник, сидящий на красном коне, одет тоже в короткую синюю куртку. Цвет платья и куртки художник выбрал не случайно, он говорит о божественности синего неба. За спиной всадника развевается плащ или птичье крыло. Всадник, сидящий на коне, это муж богини Умай - бог Тенгри. И в связи с этим, данную композицию можно рассмотреть как изображение божественного брака богини Умай и бога Тенгри.
В период Кыргызского каганата образ богини Умай стал более символичным и превратился в растительный мотив с изображением «трилистника» - символа «древа жизни» и женского плодородия, который заметен в народном искусстве енисейских кыргызов и в сохранившейся, прежде всего, художественной обработке металла.
Орнамент трилистника встречается на стремени из Уйбатского чаатаса (ѴІ-і пол. X вв.) (Ил. 26). Трилистник в виде трехлепесткового цветка был широко распространен в мировом искусстве (ахеменидском, греческом, сасанидском, римском, византийском и скифском искусстве Алтая и Тувы). По мнению археолога С. В. Киселева, «Аппликация из мягких материалов, практиковавшаяся в скифское и гунно-сарматское время - это чисто местный, южно-сибирский прием, хотя возникший под влиянием ювелирных изделий Средней Азии» [26].
Образ богини Умай в образе птицы (Умай-ле- бедь, Умай-утка) продолжает существовать и в эпоху Кыргызского каганата. Среди немногочисленных находок в Хакасии были обнаружены несколько блях-зажимов для кистей сбруи или игольников и застежки с изображением богини Умай в образе летящего лебедя с веткой (символ мирового древа) в клюве (Ил. 27-28). В настоящее время известно несколько предметов, хранящихся в Минусинском и Хакасском краеведческом музеях.
В период тюхтятской культуры во II пол. IX - сер. X веков орнамент трилистника получил дальнейшее развитие в орнаменте «мирового древа». Культ «мирового древа» у хакасов сложился в глубокой древности. Истоки его восходят к Окуневской культуре. Один из самых ранних мотивов изображения «мирового древа» встречается на Окуневских каменных изваяниях, среди них изваяние «Киме тас», изваяние с горы Изых, ширинское изваяние и др. [27]. Изображения свидетельствуют, что культ богини Умай и растений были взаимосвязаны друг с другом. Этот факт признается многими учеными. В памятниках изобразительного искусства мир растений выступает в символическом осмыслении, когда культ растений заметно возрастает. К числу священных деревьев у хакасов относились берёза, лиственница и тополь, а также ряд растений, в частности ирбен (чебрец) и можжевельник [28].

Культ деревьев особенно ярко проявился в тюхтятской культуре в художественной обработке металлов. Традиция енисейских кыргызов изображать орнамент «трилистник» и «мировое древо» на металлических бляшках нашла свое продолжение в хакасской народной вышивке (Ил. 29-32). Хакасские вышивальщицы орнаментом «трилистник» и «мировое древо» украшали вышивку на спинках женских праздничных и белых шуб «ах тон», женских сикпенов, платьях, сиги- деках, рукавицах, обуви и кисетах (Ил. 33-34).
Со временем трехрогая корона «тиара» богини Умай трансформируется и находит отражение в хакасском орнаменте «прат» и «тартхан», которым украшались женские праздничные и белые шубы «ах тон» и сикпены (Ил. 35-39).
Праты и тартханы на женских шубах и сикпенах составляют совершено самобытное украшение, нигде и ни у какаго народа больше не встречающееся. Сначала на шубе или сикпене делались тартханы, которые исполняли две функции: во-первых, они соединяли спинку с подолом с собственно клиньями, во-вторых, были декоративным украшением.

Этнограф Ю. А. Шибаева подробно описала, как делались тартханы: «Глубокие и поэтому толстые складки шубы скрепляются тартханами (тартхан - от слова «тар- тыл»-перетягивающая, стягивающая) цветными шелковыми нитками (онніг чібек), по верху каждого центрального клина (сабыг), у самого шва, соединяющего спинку с подолом на руках прошиты ровные строчки крупными стежками «козен» (козен - от слова кози - сшивать крупными стежками, наметывать), которые прошивают насквозь заложенные овчинные складки и одновременно собирают их в мелкие сборки; строчки редких швов проходят в несколько рядов (от 4 до 6), одна над другой; стежки в них располагаются в шахматном порядке. Нитки пропускаются через овчину и концы каждой нитки спускаются по обе стороны так, что в них образуются разноцветные кисточки (чача* ед. число). Ширина каждого тартхана здесь 5-7 см, а длина кисточек около 10 см, всего их на шубе 5. В крайних тартханах верхний ряд прошит, синей шелковой нитью, затем следует красная нить и ниже - зеленая; у второго и четвертого тартхана другой порядок чередования нитей; зеленая, ниже синяя, потом красная и т.д.... и наконец, тартханы бывают разной величины, число строчек в них варьируется от 2-3 до 10, кисточки то совсем короткие, то до 20 см длиной» [29].
Затем выше тартханов по нижнему краю верха спинки шубы, у самого ее шва делались праты - матерчатые аппликации (из парчи, шелка или бархата) - или вышивка гладью. Размер пратов составлял приблизительно 5x5 см, их количество было всегда нечетным (три или пять).
Проведенный художественный анализ памятников изобразительного искусства Центральной Азии, помог автору атрибутировать и сопоставить обнаруженные памятники и выявить, что на всех них изображена богиня Умай. Образы богини Умай, обнаруженные на Кудыргинском валуне (Горный Алтай), на Пазырыкском ковре (Горный Алтай), в с. Майтобе (Казахстан), на Сулекской писанице (Хакасия), Сут- туу-Булак (Киргизия), комплексе Когалы (Казахстан), в долине р. Малого Кемина ущелье Далпаран (Киргизия) и п. Сузак (Казахстан), являются свидетельством того , что богиня Умай была любимой и почитаемой героиней в древнем искусстве тюркских народов Евразии: казахов, киргизов, алтайцев и хакасов. Поскольку же во всех случаях в этой роли выступает женщина, изображенная с рядом признаков - трехрогая корона «тиара» на голове, сережки в ушах, в руках кувшин или цветок. Можно, уверенно интерпретировать данные изображения как каноническое изображение богини Умай.
Таким образом, в альбоме мы пытались реконструировать образ богини Умай тенгрианского пантеона в хакасском изобразительном искусстве с древности и до современности, с привлечением археологического, этнографического, фольклорного и мифологического материала. Образ богини Умай в хакасском изобразительном искусстве имеет архаическое происхождение с периода бронзового века и получил многовековое развитие в монументальной и мелкой пластике, художественной обработке металла, вышивке и гравировке по камню и кости.

Источник: Образ Богини Умай (Ымай) в изобразительном и декоративном искусстве Хакасии / М. П. Чебодаева ; Хакасский научно-исследовательский институт языка, литературы и истории. - Абакан : Хакасское книжное издательство, 2019. - 40 с.

Сюжетная композиция богиня Умай и бог Тенгри, связанная с погребальным обрядом

В 1924-1925 гг. в низовье р. Чулышман (Горный Алтай) экспедицией Русского музея под руководством С. И. Руденко был раскопан могильник Кудыргэ (V- VI вв. Н.Э.). Ученые обратили внимание лишь на один памятник этого могильника - каменный валун, который в науке получил название «Кудыргинский валун» (Ил. 24). Данный памятник получил широкое освещение в науке [22].

В 1974 г. историком Г. В. Длужневской был поставлен вопрос об иконографии богини Умай у древних тюрков. По признанию Длужневской, поводом для интерпретации главной фигуры, как богини Умай, в сцене, изображенной на Кудыргинском валуне послужило предание рода меркит, записанное в начале 1920 гг. этнографом Н. П. Дыренковой у телеутов. В предании говорится о спасении предка рода старухой по имени Уч Мусту Бай Оны, которая за спасение мужчины из рода потребовала от него принести в жертву солового жеребенка. Имя этой старухи в переводе звучало как «трехрогая, священная».

Относительно сюжета, запечатленного на «Кудыргинском валуне», исследователи ведут многочисленные дискуссии. Одни относят сюжет к области социальных отношений древних тюрок А. Н. Бернштам (1946), А. А. Гаврилова (1965), С. В. Киселев (1951), Л. П. Потапов (1953) другие придерживаются мифологических представлений Л. Р. Кызласов (1949), Г. В. Длуж- невская (1978) и В. Ф. Янборисов (1984) [23].

В 1949 г. первым ученым, атрибутировавшим образ богини Умай на Кудыргинском валуне, стал археолог Л. Р. Кызласов. Он писал: «По моему убеждению, это первый и пока единственный памятник, донесший до нас изображения древнетюркских божеств так, как онипредставлялисьдревнималтайскимтюркам.Не надо забывать только, что камень лежал в засыпке могилы ребенка и тогда многое может проясниться. В самом деле, основная центральная фигура всей сцены - сидящая женщина в роскошной, судя по орнаментике, одежде, с серьгами в ушах и трехрогой тиарой на голове. Величина её фигуры (в сравнении с изображениями стоящих в ряд коней и спешенных коленопреклоненных всадников) совершенно необычна и подчеркнуто выделена. Важная, уверенная и величественная осанка всей фигуры и особенно необыкновенный трехрогий головной убор говорят не об исключительной знатности и привилегированном положении этой женщины, а о её божественности. Это, конечно, Умай - женское почитаемое шаманистами божество, покровительница детей и плодородия; современными алтайцами-шама- нистами она почиталась вплоть до 20-х гг. XX века» [24].

Построенная по диагонали композиция отличается ясностью, наличием подробностей и при этом чрезвычайной выразительностью. В центре внимания композиции — стоящая богиня Умай, почитаемая древними тюрками, покровительница детей, воинов и плодородия. Умай изображена в роскошном и пышном халате, судя по выбитой орнаментике на одежде, с серьгами в ушах и трёхрогойкороной«тиаре»наголове.Древнийхудожник изобразил богиню красивой: широкие брови, большие глаза, прямой нос, серьги в ушах с драгоценными каменьями. Фигура Умай, величественная по сравнению с другими изображениями, совершенно необычно и подчеркнуто выделена среди стоящих в ряд коней и коленопреклонённых всадников. Важная, уверенная и величественная осанка фигура богини и особенно трёхрогая корона «тиара» говорят о её значимости в похоронной обрядности детей в тюркское время и привилегированном положении этой богини.

С предельной жизненностью представлены окружающие ее персонажи, в частности, ребенок, стоящий справа от Умай. По воззрениям древних тюрок, умершие дети после смерти попадали под защиту богини Умай. Богатая одежда ребёнка указывает на его знатное социальное происхождение. Колчан и лук, изображённые при ребёнке - атрибуты богини Умай, известные еще со скифо-тагарского времени. Обращает на себя внимание и одиноко стоящая внизу маленькая лошадка с распущенным по земле поводом, которая, скорее всего, была предназначена для умершего ребёнка. Любопытно, что эта лошадка осёдлана, как и остальные, но имеет заплетённый хвост, о чём свидетельствуют насечки и форма хвоста, в сравнении с распущенным хвостом верхнего коня.

На ритуальной сцене присутствуют только мужчины - два всадника и шаман. Неизвестный художник хотел передать в других персонажах, присутствующих на сцене, разнообразные оттенки охвативших их чувств. Все они изображены коленопреклонёнными и, видимо, просят богиню Умай быть благосклонной к умершему ребёнку. Жизненная конкретность изображенной сцены сочетается здесь с монументальной значимостью образов, с исключительной глубиной драматического содержания. Сцена на Кудыргинском валуне — исключительная по своему символизму и художественному мастерству. Значение этого замечательного памятника в том, что этот первый памятник древнего искусства, иллюстрирующий мифологию и пантеон богов древних тюрок. 

 

Страница 1 из 132